МУЖЧИНЫ МОЕЙ СЕМЬИ

    kalligari написал
    5 оценок, 1980 просмотров Обсудить (45)

     

    Из детства я хорошо помню противный, дребезжащий звонок телефона и голос отца: «Машину! Иванова к подъезду». Отец работал  заместителем начальника Главного Политического Управления Советской Армии и Военно - морского флота. Начальником его одно время  был не кто иной, как Леонид Ильич Брежнев. Тогда и квартиру получил «в супер - престижном»  Высотном доме.

    Боюсь наврать. От первого знакомства с «чудом сталинской архитектуры» память сохранила какие-то обрывки, клочки, невнятные обрывки времени. Журчащая вода в ванной, блестящий паркетный пол, и кружащая голову высота, еще бы - 19-й этаж!

    Приехали мы туда с мамой ( отец был в то время в очередной командировке. Он все мое детство провел на колесах),  как раз вместе с тем Ивановым, водителем, на песчаного цвета «Победе».

     Тогда у всех взрослых мужчин, каких я знал были персональные машины. Один мой дядя работал в газете «Правда» и разъезжал на довоенной «Эмке», другой в ЦК комсомола и у него был «ЗИМ» огромный, необъятный. Перед очередным праздником, все семь моих братьев и сестер плюс «присматривающие» взрослые свободно рассаживались в нем и ехали «смотреть иллюминацию». Так, что ивановская «Победа» была жалкой повозкой, по сравнению с таким великолепием.

    Зато наш «ответ Чемберлену» - квартира. Ни у кого, из моих родственников не было такой,  на такой высоте, и в таком  Высотном доме.

    Вообще -то,  я тогда и не догадывался,  ни о квартире, ни о машинных соревнованиях. Понял позже, вместе с остро жалящим вопросом: «Чего же они от меня хотят»?

    Хотели одного. Как точно выразился, вызвавшийся покровительствовать мне, будущий ГКЧПист  Геннадий Иванович Янаев : «Не тронь власть, она  не тронет тебя». А я и не трогал. Просто противно было присоединяться к ним. Выстроенная ими цепочка жизни: детский сад (предпочтительно пятидневка), школа, пионерская организация, комсомол, ВУЗ, партия, партбюро(на крайней случай профком) пенсия, могила, -  вызывала тошноту.

     Сегодня, в другом веке, из другого века, можно снисходительно потягиваясь, произнести нужные слова: «инородное тело». Век не догонит, не съест. А тогда и кусало, и царапало сильно.

    Отец не только с Ивановым на «Победе» ездил, но и был автором фундаментального красно обложечного труда «Полководческий гений товарища Сталина». В чем, он этот гений, до сих пор не знаю, потому - что у меня никогда не было ни желания, ни сил знакомиться с умственными упражнениями «усатого горца». Как, впрочем,  и писаниной его лысого и картавого предшественника. Архимерзко, говоря ленинским языком.

    Да будет известно моим  уважаемым экзаменаторам по истории партии и диалектическому и историческому материализму ( Было и такое. Уже не помните?), что все, абсолютно все ленинские цитаты, и в курсовых работах и на устных ответах я выдумал сам, и до сих пор ни одной строчки параноического бреда Ильича не читал.

    Сохранился. Потому родственники и смотрят так косо. Чем занимается? На что время тратит? «Ни карьеры, ни места в жизни». Это слова тети Вали - эксжены того Кости, взлетевшего и улетевшего навсегда.

    Странные, прячущиеся от себя люди! Напичканные под завязку цитатами «классиков марксизма - ленинизма», обычную жизнь они старались не замечать. Если случайно, или ошибочно обращали внимание, то стыдились своего порыва, скрывали его следы, заматывая в старые кальсоны, как  отец моего друга Юрий Алексеевич Каменев, или забрасывали далеко - далеко на антресоль, как мой собственный отец. Настолько далеко, что со временем забывалось и выбрасывалось.

     Вот в такой куче старых, ненужных бумаг, едва не исчезнувших в черной пасти мусоропровода (такие пасти есть в каждой квартире Высотного дома, не ходить же выбрасывать мусор на лестницу) я нашел исписанную отцовским почерком тетрадку с прекрасным предупреждением  на обложке: «Продажа по цене выше обозначенной карается по закону». В общем - выездная тройка и расстрел на месте.

    Внутри тетрадки было жизнеописание, предвоенное. Без дат. Целиком. Одним куском. Несколько страничек оттуда, и вы все поймете.

    « Мы двигались по направлению к городу Пскову. На станции Старая Русса встретились почти все эшелоны нашей дивизии и там стояли двое суток. Вокзал и улицы этого городка кишели  военными. Отпуска были запрещены в город, но, не смотря на это, в город уходили бойцы, командиры и ночью их доставляли в пьяном виде. Здесь, на этой длительной стоянке, все говорили, что едем к границам  прибалтийских государств , и мы действительно держали курс к Эстонской границе.

    В ночь на 16 июня 40г. в одном из местечек, предназначенных для выгрузки и погрузки воинских эшелонов, наш батальон выгрузился в полном снаряжении. Мы стали совершать марш по шоссе. Стояла солнечная, сухая погода и, мы, поднимая клубами пыль, стройными колоннами продвигались вперед. Мы прошли 50 км.  и  достигли  указанного места.

    Только здесь нам сказали, что на нас возложена задача по охране интересов нашей Родины в данном месте и, в связи с неоднократными провокационными действиями в отношении наших частей, находящихся в Прибалтике. Наше Правительство категорически поставило вопрос перед  Латвией, Литвой и Эстонией - разрешить ввести  войска в таком количестве, которое необходимо для предупреждения авантюр и провокаций.

    Правительство  нашей страны дипломатическим путем разрешало вопрос. Но в наше время, сила дипломатии измеряется силой и могуществом государства. И когда не  укладывается  в капиталистической голове то, что нужно могучей социалистической державе при убеждении, здесь это дополняется огнем и штыком.

    Шли переговоры с прибалтийскими государствами и на случай всяких осложнений, по границам Прибалтики развернулись бронетанковые части, артиллерия, авиация, кавалерия и многочисленные части главного рода войск - пехоты.

    Мы стояли в 6 км. от границы Эстонии, у реки Великая. Это пограничная река. Ночью 17 июня наш полк занял исходное положение и ждал приказа. Эта ночь была знаменательной для нас. Все с неослабным вниманием следили и ожидали исхода переговоров. Рано утром 18 июня нам сообщили, что Эстонское правительство разрешило ввести Советскому правительству свои войска. Сталинская политика мира победила.

    Мне была выдана снайперская винтовка, хотя я совершенно не знал, как с ней обращаться, как пользоваться оптическим прибором. Но у меня было большое желание вступить в бой. Не знаю чем объяснить, но мне хотелось повоевать. Конечно были рады все, что без трудов и крови мы создали основу в Прибалтике для переустройства там общественного порядка и сохранили немало молодых жизней. А потерять голов мы могли много...»

     

    А в небе, в жарком мареве июньского полдня летит неприкаянный дядя Костя и машет рукой. Узнал, все – таки, своих…

    А смотрю внизу и смотрю в небо,  до слёз смотрю, пока самолётный след не растает, не рассосётся в глубине.

     

                                  Кем он был, мой отец?

     

    Что ни копни в его биографии - одни вопросы. В моём детстве он любил рассказывать, как  у себя на родине в Сибири,  в Чернореченской работал паровозным слесарем, как за трудовые успехи его наградили учёбой в Москве, в Московском юридическом институте.

    Прекрасный и убедительный пример для подрастающего сына «олуха, хватающего в школе одни двойки», то есть меня. Но никогда отца я не видел ни с молотком, ни с отвёрткой. Он не мог сменить лампочку в люстре, а не то, чтобы мастерить и рукодельничать. И это паровозный слесарь – передовик?

    Отец панически боялся рабочих и любого разговора с ними, настолько, что оказался от двух бесплатно выданных ему дачных участков, один совсем близко в Переделкино, другой – подальше – в Домодедовском районе. Из-за чего? Из-за страха общения со строителями.

    Закрытая тема биографии отца – его родители. Можно смеяться, можно удивляться, можно и возмущаться, но дедушка и бабушка с его стороны – табула раса. Чистая доска. Кроме того, что дедушку звали Тихон и двух маленьких, якобы их фотографий (в чём я не уверен!), никаких следов не осталось. 

    Последние десять лет жизни отца я виделся с ним почти каждую неделю. Пополнял запасы продуктов, разбавлял собою его одиночество. Не раз и не два пытался заговорить о сибирских бабушке и дедушке – всегда впустую. Отец уходил от ответа.

    Единственной,  более или менее правдоподобной версией,  была и остаётся версия отцовских  красноярских родственников

     Вкратце: чтобы не иметь «пятно в биографии» отец отказался от своих родителей. Тогда это было обычным, чуть ли не будничным делом – «отказ от социально чуждых элементов».

    Но почему бабушка с дедушкой оказались «социально чуждыми»? По версии – дедушка был шаманом и достаточно известным в округе. Родство с ним перекрывало отцу всё. Перечёркивало. Какой там Московский юридический институт! Какая комсомольская путёвка? Из комсомола бы выгнали в два счёта, там же в Чернореченской!

    Лихому отрывку из дневника со страстным желанием «вступить в бой и повоевать» предшествовали не мене страстные и лихие перебранки отца с его первой женой родной сестрой моей матери – Веры Николаевны Толкуновой- тёти Веры.

    Через семьдесят с лишним лет тётя Вера решила свести счёты с историей. Получилось и не хорошо, и не убедительно. Вот что пишет об этом сам отец:

    « В августе 2004 года, в канун смерти Веры Николаевы, произошло довольно странное явление. Её сын Саша Песляк уговорил свою мать продиктовать ему воспоминания. Нелегко было осветить такой большой отрезок 90-летней жизни. Говоря о давних, предвоенных годах Вера пишет, случайно встретила в поезде сибирячку, что я находился в начале 30-х годов в интимной связи с девушкой из Сибири».

    Вот  эти слова: «В поезде я случайно встретила его землячку из Сибири. Она сказала: хороший мужик, но подло поступил. Оставив жену и детей, ради какой-то смазливой московской студенки. Я поняла – Николай сделал мне предложение, будучи семейным, - хотя в паспорте это не было отмечено. И все чувства мои лопнули. Когда Николай в 1940 году был призван в армию, нашему сыну Володе было полгода. Оставшись  без средств с малышом на руках, я пошла работать».

    А вот, что пишет отец, о том же, через те же семьдесят  лишним лет:

    «Да, у меня была любимая девушка – Аня Каменецкая. Когда я уезжал в 1934 году в Москву на учёбу, давал ей обещание любить её и в дальнейшем. Но ситуация изменилась. В Московском юридическом институте я  учился четыре года вместе с Верой на одном факультете.  После окончания института мы зарегистрировали брак. Я немедленно сообщил о своём браке Ане Каменецкой в Сибирь и попросил написать мне письмо по адресу « Москва. Главпочтамт». я получил от неё ответ и моя связь с ней была прервана…

    Развал брака в первые дни войны был вызван, так называемой, «первой встречей». Вера умудрилась скрыть от меня создание семьи и забеременеть. В очерке упоминается, что, якобы, Вера  посоветовала Николаю жениться на младшей сестрёнке. Это – враньё. Я знал положительные черты, качества Олимпиады ещё в довоенные годы. Я был в больнице, где ей делали операцию на лёгких. Она мужественно вела себя во время операции. Во - вторых, Олимпиада любовно относилась к моему сыну Володе, когда он бывал у бабушки. Моё предложение о браке Олимпиада приняла».

    Но самое, пожалуй, пикантное, что оба участника этой семейной потасовки, мягко говоря, страдают провалами в памяти. Они старательно и осторожно обходят действительную причину и развода. Она, так бы и осталась неизвестной, если бы  не отцовский дневник. Прав, ведь Булгаков «Рукописи не горят!».

    В нем «чёрным по белому» или «что написано пером – не вырубишь топором», -(как лучше на душу ляжет), сообщается истинная, неудобная для обоих причина развода.

    «Снова приходила Вера. Снова скандал. Кричала: «Ты же работник ЦК! У тебя бронь! Какая армия!» И так уже вторую неделю».

    Чуть ниже, в том же дневнике: «Мне нужен живой муж! Я не хочу быть вдовой!».

    К чему, при этом, сопли об отсутствии средств, малыше и подневольной работе – непонятно.

     Созданная тётей Верой новая «тайная семья» и была «работой над ошибками». Её второй муж – Михаил Михайлович Песляк – дядя Миша, как раз обладал желанной и необходимой бронью – всю войну он работал заведующим отделом ЦК комсомолаи на фронте не был.

    Отец тоже и через семьдесят лет лукавил. Что непостижимо – перед самим собою, в своем же дневнике!

    « Через родных я узнал, что Аня вышла замуж на Дальнем Востоке за подполковника – якута по национальности. Совершенно неожиданно в 1951 году моя бывшая любовь с мужем подполковником и двумя детьми проезжали через Москву. Муж позвонил мне, и мы встретились в сквере Министерства обороны. Я познакомился с подполковником, увидел сына и дочь и, конечно, пристально смотрел на Аню. Я был уверен, то это она уговорила своего мужа позвонить мне в Министерство».

    Вот, она, оговорка по Фрейду! «Увидел сына и дочь…»

    Но, ни тётя Вера, ни отец, истинной причины их расставания так и не назвали. Почему тётя Вера – понятно. Отговаривать идти мужа в армию и закатывать истерики по этому поводу – было в те годы занятием опасным, да сегодня  не очень одобряемым.

                  Что же заставило отца быть тоже забывчивым?

    Передо мною сохранившиеся фотографии отца 30-х годов. В основном  - групповые.

     Самая ранняя датирована 9-13 апреля 1929 года. Подпись: «2-я конференция пионерских работников». На обороте рукою отца «Н. Филиппов. Чернореченская.

           Отцу на ней  17 лет. Возвышенный, пылкий юноша!

    Следующая – «Актив Красноярского ж-д профтехкомбината 12 IV -1933

    Отец на ней уже серьёзный, вдумчивый. Как – никак, четыре года прошло.

    Ещё одна. Отец напряжён и строг. Его рукою – «партбюро московского Юридического института 1936г.»

    Следующая. Отец – центр выстроенной композиции. Подпись: «комитет ВЛКСМ Моск. Юридического института. Июнь 1937 г.»

    Ещё одна – июньская, но уже 1938 года  с той же подписью. На ней во втором ряду видна будущая тётя Вера.

    Наконец – финал апофеоз! Отец сидит в резном массивном деревянном кресле (начальник!) на фоне карты СССР. Подпись его рукою: «РК  ВЛКСМ Красной Пресни. 1938г.»

    А теперь наложим эти даты  на историю одной, хорошо всем известной организации. ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контреволюцией, саботажем при Совете народных комиссаров РСФСР, образованная 7(20 ) декабря 1917 года 6 февраля 1922 года была ликвидирована с передачей своих полномочий Государственному политическому управлению (ГПУ НКВД  РСФСР).13 ноября 1923 года Постановлением ВЦИК ГПУ НКВД РСФСР преобразовано в Главное Объединённое государственное Политическое управление (ОГПУ), являющимся независимым от НКВД(народного комиссариата внутренних дел) органом.

    И последняя метаморфоза. 10 июля 1934 года ЦИК принял Постановление  «Об образовании общесоюзного народного комиссариата внутренних дел», в состав которого вошло ОГПУ СССР в Главное Управление Государственной безопасности (ГУГБ).

    Дальше идут уже сороковые годы…

    Теперь на несколько мгновений вернёмся на семьдесят с лишним лет тому назад. Что на поверхности? Пионерский, комсомольский и партийный функционер. Имеющий  отнюдь не слесарный, а партийный стаж работы.

     А что такое ГПУ и ОГПУ – действовавшиеактивно во время стремительного карьерного  взлёта отца? «Недремлющее око партии». Организации, которой он был «без лести предан».

    Думаю, не очень ошибусь, - что уже по приезду в Москву в 1934 году отец был негласным сотрудником органов. Иначе, никак даже «выдвиженцем» нельзя объяснить, что 24 –летний, по – существу, юноша из сибирской тьмутаракани становится членом партбюро одного, как сейчас сказали бы,  «престижнейших институтов», затем секретарём его комитета комсомола, совмещая эту должность с работой заведующим отделом пропаганды и агитации Краснопресненского Райкома ВЛКСМ.

    Политическое ведь управление!

    1939 год. Отец уже второй  секретарь Краснопресненского Райкома ВЛКСМ.

    1940год. Сотрудник аппарат отдела пропаганды ЦК ВКПБ (Б).

                     А дальше – дальше самое интересное.

    Отец идёт в армию. Действительно, имея бронь . Но кем? Рядовым. Необычным рядовым. Напомню его запись из дневника:  «Мне была выдана снайперская винтовка, хотя я совершенно не знал, как с ней обращаться, как пользоваться оптическим прибором».  

    Рассказы же  самого отца о его армейских буднях – просто фантастические!

    Рядовым, с этой винтовкой и «огромным желанием вступить в бой» отец промаялся до первых военных месяцев, когда в армия стала нести огромные потери. Год назад он был инструктором и не райкома, не обкома даже – ЦК партии. Но такую яркую страницу его биографии  все  почему -то забыли. Вспомнили, когда стали нужны образованные командиры: оказывается, в роте есть боец с высшим образованием!

    Так отец стал сержантом. Меньше чем через год майором, а закончил войну подполковником.

    Тоже не совсем обычным.

    Март 1953 года. Умирает И.В. Сталин. Кто от Советской армии в Почётном карауле у гроба? Маршалы Жуков и Конев, а за ним – отец подполковник.

    Этот факт отец не только признавал, но и не раз просил меня направить запрос в Красногорский  архив кино- фото документов, чтобы снять копию с хранившейся там плёнки, запечатлевшей печальное событие.

    Июнь  1957 года. Пленум ЦК партии . Кто выступает на нём от армии с требованием снять Г. К. Жукова с поста министра  обороны за «бонапартизм» и прочее? Отец.

    Август 1961.Отец получает генеральскую должность (оставаясь полковником!) в Политуправлении Группы Советских  Войск в Германии – начальника отдела пропаганды и агитации. Де жа вю – да и только!

    Своё пятидесятилетие он встречает в огромной на целый этаж пятикомнатной квартире в генеральском городке, персональной машиной и сильно уязвлённым самолюбием.

    Я очень удивился, когда узнал от отца что «в Германию его сослал Маршал Василевский, желая отмстить за его выступление против маршала Жукова». Кстати, текста того исторического выступления не существует. Отец говорил, что «эти три странички отобрали у меня сразу же, как я сошел с трибуны».

       Что там было такого сверхсекретного сегодня уже не узнать.

    Отец вообще любил делать секреты. Известное превращать в загадочное.

     С шестого по восьмой класс как «член семьи военнослужащего» я был с ним мамой и младшим братом в Германии, в Вюнсдорфе. Жил в той самой пятикомнатной квартире, ездил на той самой персональной машине – белой «Волге» с водителем -солдатом Славой.

    Потом, общаясь с отцом, я многократно убеждался, что он отрицает и зачёркивает бывшее, то, чему я сам был свидетель и, что никак не могло мне присниться или нафантазироваться. В отце срабатывал какой-то механизм стирания всего, что касается его бурной партийной и не только партийной биографии.

             Я много думал над причиной – зачем отрицать очевидное?

    Всё свелось, в конце - концов к одному. Отец хотел, чтобы в памяти осталась не его жизнь, а легенда о его жизни, которую он старательно строил и оберегал.

    Для внешнего употребления все эти отделы пропаганды и агитации, полковники ,и лекции, с которыми он несколько десятилетий разъезжал по стране, но было и другое – его основное, внутреннее легендирование. То, чем он жил, что занимало его и о чём он не хотел, ( да и  нельзя было!), чтобы знали другие. Отсюда и несуразности с бронью ЦК, службы рядовым и скачками до майора и подполковника с полковником, с последующим замораживанием в должности навсегда.

     Всё это было лишь прикрытием. Поэтому, подполковник может и стоял с маршалами у гроба Сталина. Полковник может и выступал от имени армии на Пленуме ЦК.

                  Игра во внешнюю карьеру - когда есть другая внутренняя.

    В той же Германии. Отец курировал ансамбль песни и пляски, драматический театр (был там и такой!), радиостанцию «Волна» встречал знаменитостей   ( из них помню двух Константинов – Симонова и Ваншенкина), выпускал тупые «на злобу дня» плакаты: «Враг хитёр, в нём звериная злоба – смотри в оба!», «Не разгласил ли ты случайно в своём письме военной тайны?». «Четыре знака солдатской доблести – заслужи!».

    Но именно он, а некто иной обменял приснопамятного американского лётчика Пуэрса на нашего разведчика – нелегала  полковника Вильяма Фишера ( Рудольфа Абеля).

    В широко известном фильме «Мёртвый сезон» это деяние отца изображено с максимальном враньём. Как любили и любят говорить в Одессе – «вас здесь не стояло»

    Никаких трёх чёрных «Волг» не было и в помине. Была одна – белая, отцовская  всё с тем же шофёром Славой. Происходил обмен не в поле, а на мосту в городе Потсдаме, разделявшем советскую и английскую оккупационные зоны. Отец говорил, что его выбрали , якобы по требованию английских спецслужб:  «чтобы кэгэбешников не было».

              Вот и не было…

    Апофеоз фантазии режиссёра фильма Саввы Кулиша – проход двух разведчиков с многозначительными взглядами друг на  друга. Боюсь, что литовский актёр Норейка , игравший спаринг – разведчика Лодейникова – Донатоса Баниониса только и известен этой ролью.

    Но такой ситуации не могло быть. На глазах у Пауэрса и у Фишера были повязки. Машины встали, что называется «дверь – в дверь» и обмен состоялся.

    Я не раз, в последние годы жизни отца пытался возвратить его память к этому событию. Он монотонно всё отрицал.

    Время действительно прошло немало. Отец успел побывать преподавателем в военно-политической Академии имени Ленина, уволился  запас, поработал старшим преподавателем кафедры научного коммунизма МВТУ им. Баумана, ушел на пенсию. Но и советских разведчиков не каждый  же день приходится менять!

     

    Такая вот отцовская карьера. Я, как мог, старался не повторить её. Удалось? Отчасти. Но это уже другой разговор.

    Нельзя, однако, сказать, что отец совсем не повлиял на меня. Его уроки письма – не длинными коротким фразами помогли мне хорошо освоить телеграфный стиль и писать им легко и непринуждённо. Несколько лет я боролся с навязчивой идеей отца приучить меня к антибактериальному мылу «Сэйфгард». Победил он. Я и сейчас пользуюсь только этим мылом.

    Со старших классов школы отец пытался пресечь мои, по его мнению. «неумеренные выпивки». Они были только в его воспалённом воображении, но каждый семейный праздник, едва мы садились за стол, начинался его  ворчанием: «снова напиться хочешь…».  Где-то, в мои лет сорок, отца как будто подменили. Он сам стал предлагать выпить с ним .И не что-нибудь, а белую, чистую водку. Так продолжалось почти до его смерти…

    Ещё - благодаря отцу, я стал ненавидеть малейшие формы конформизма и словословия.  Каждый семейный праздник он и тётя Вера, будто бы, соревнуясь, выступали за столом с пространными  речами «по поводу». Было в них что-то обязательное и неискреннее, всегда раздражавшее меня.

                          Настоящее не требует оглашения.

     

                     Фотография   на  памятник

                                                                                             

    Моя единственная. С помощью плавиковой кислоты выгравированная на граните. Фотография тёти Веры и дяди Миши. Я буду называть их так, как называл их тогда.

    Они были очень разными, противоположно разными.  Тётя Вера – вечный комсорг, говорила всегда – громко, уверенно, отчётливо, как с трибуны. Сомневаться в её словах, значит сомневаться в самом главном, сомневаться  в себе.

    И её муж – Михаил Михайлович. Дядя Миша. Открытый, по первому зову бегущий навстречу. Спасатель.

    Союз этот комсомольской богини и спасателя всегда вызывал во мне живейший интерес. Что связывает их, какие нити, или ниточки?

    Сегодня, вбуриваясь в то, их время, многое видишь иначе. Отчетливее, яснее. От самого первого воспоминания, задающего тональность, мелодию остальным.

    С какой скоростью перелистываются года, как несутся месяцы, как мелькают дни! Оказывается, спускаться вглубь времени гораздо легче, чем подниматься наверх. Тянет   нас, что ли, оно? Затягивает ?…

                                         Стоп!

    Вот оно – первое. Гулкая с неизменным эхом, площадка перед лифтами 19 –го этажа высотки на Котельнической набережной, где мы  жили. Вечер 6 ноября 1955 года. Взрослые хлопочут внутри, в квартире, а мы  - филипповская, песляковская , толкуновская и третьяковская малышня - с гиканьем носимся по большому, просто огромному тогда холлу.  Ждём, когда поедем смотреть иллюминацию. Наш ежегодный, традиционный макросемейный выезд в город. Единственный, кстати, кода собирались все вместе.

                                         Кто мы? Кузины-кузены. Старшие наши братья Лева и Володя в этой забаве не участвовали. То ли выросли, то ли эмоций и восторгов уже не хватало. Не знаю.

    В нереально вместительный «ЗиМ» дяди Миши влезали: мои братья Саша и Андрей, сёстры Таня и Нина, я сам и присматривавшие за нами тётушки и бабушки. Всего – человек 8-9. Ехали мы чинно, медленно, рассматривая, как загорается и вертится, сделанная из лампочек турбина на МоГЭС – тепловой электростанции, стоявшей наискосок от высотки – и от Кремля. Смотрели, как мигает карта строек на Центральном телеграфе, как украшена Красная площадь, как величаво плывут над ней в перекрестье лучей авиационных прожекторов два аэростата с портретами Ленина и Сталина.

    Честно говоря, я тогда не знал, что за дядьки там, в воздухе, но зрелище было великолепное!

              Нам, малышне, устраивал этот праздник дядя Миша! И сегодня помню эти «осмотры иллюминации» в мельчайших деталях. Значит – задело. Значит, «пробило» – навсегда.

    …Чуть позже, конец 60-х годов. Коммунальная моссоветовская дача в Серебряном Бору, на 1-ой линии. Наверху, на втором этаже живёт Юрий Борисович Левитан. Мы, дети, и не догадывались, что это - тот самый, «От советского Информбюро». Хотя голос громкий, даже слишком.

    Однажды дядя Миша приехал вечером с работы и пригласил «Юру» искупаться; через забор – канал имени Москвы. Я увязался с ними. То ли по лености, то ли из-за боязни холодной воды купаться не стал и сел на берегу. Рядом в каменной ротонде причала (она жива и сегодня!) гнездились любующиеся закатом и отбивающиеся от комаров парочки.

    Несмотря на внушительную комплекцию, дядя Миша любил нырять. Он нырнул и вынырнул чуть вдалеке. «Юра» потерял его. Над Серебряным Бором голосом Информбюро разнеслось:

    - Миша, где ты?!!!

    Ротонда встрепенулась, зашумела. Наконец, до меня дошло, с кем купается мой дядя.

    К тому же времени относится история с «порнографическими карточками». Мои родители жили несколько лет в Германии, где служил отец, а я учился в московском интернате. На выходные приезжал на улицу Кибальчича к Саше и его родителям. У меня была даже своя кровать, в одной комнате с братом.

    Интернат №59, в котором я учился,  был для таких же, как я, великовозрастных. Кого в нём только не было! «Поляков» - детей военнослужащих Центральной группы войск, «венгров» - Южной группы войск,  «немцев», как я – из  Группы советских войск в Германии.

       Интернат – отдельная песня и отдельный рассказ. Он находился тогда на окраине Москвы, далеко за Сокольниками, на улице с названием странным, не столичным: Погонно-Лосиноостровская. Рядом – больница для детей  с нарушениями опорно- двигательного аппарата.

    Однажды, скучая в безделье, я зашел на ту территорию и нашел кем-то оброненную плёнку с голыми девочками. Нет, это были не снимки на память или, как сейчас говорят, фотосессия. Это был, по-видимому, демонстрационный материал к научной конференции. Девочки были с костылями и без них, но все, все абсолютно голые!

         Сегодня это не звучит. Ну, и что… А тогда! Мы был зажаты и пережаты ещё жившим сталинским нравственным прессом. На уроках физкультуры девочки отказывались заниматься в трусах, потому что «стыдно, мальчишки увидят…»

                           А тут голые… Я напечатал в интернатской фотолаборатории плёнку и спрятал фотографии в нагрудный карман своей школьной формы.

    Как оказалось, недостаточно хорошо. То ли они выпали, то ли  их обнаружили бдительные домашние (кроме Саши и его родителей, в доме жила мать дяди Миши Клавдия Ивановна). Шум был страшный. Клавдия Ивановна смотрела презрительно – осуждающе. В прошлом она была директором школы, имела даже орден Ленина. Тётя Вера прочла лекцию «О недопустимости занятий порнографией в подростковом возрасте» (она уже тогда была профессором-юристом), а дядя Миша обещал выпороть.

    Последнее мне больше всего пришлось по душе, но… ограничилось словами.

    …Ещё скачок во времени. 1980-ый год. Я живу в коммуналке на Трубной площади, в 1-ом Колобовском переулке с новой (второй) молодой женой. Пытаюсь встать на очередь  для «улучшения жилищных условий». И так, и сяк - никак. Главное, моя прежняя квартира была кооперативной. Вроде бы купил и отдал прежней жене и сыну. Замкнутый круг.

    Кто приходит на помощь? Дядя Миша. Необходимо разрешение самого Промыслова, тогдашнего председателя Моссовета. Они знакомы. Дядя звонит Владимиру Фёдоровичу, и они разрабатывают настоящую операцию. (Дядя Миша работал тогда заместителем главы Союза советских обществ дружбы с народами зарубежных стран – одной из «крыш» нашей внешней разведки; там немало занимались и собственно дружбой - поездки делегаций, города-побратимы). С одной из делегаций (японской), по замыслу Михаила Михайловича и Владимира Фёдоровича, я войду в кабинет председателя Моссовета с необходимыми документами. Он их подпишет, проблема будет решена. Так и вышло.

    Но ведь на такое надо было решиться!

    Кстати, о ССОДе. Сегодня я чётко осознаю, что, кроме своей общительности и открытости, дядя Миша имел ещё одну жизнь, закрытую почти для всех, но от этого не менее активную. Он был одним из руководителей советской внешней разведки.

    Могу сказать, на правах ветерана той же системы, что никто из нас до спецразрешения «разлегендироваться» не может. В противном случае, он совершит государственное преступление и будет отвечать, как говорили в то время «по всей строгости закона». Кстати, я никогда не видел у дяди Миши ничего, связывавшего его с разведкой. Разве, что давнишняя комсомольская (он работал во время войны в ЦК комсомола) дружба с двумя будущими руководителями КГБ – Шелепиным и. Семичастным. Дружба дружбой, но не обязательно ведь в разведку идти…

    Наверное, эта часть дядиной жизни так бы и осталась тайной, и говорить здесь о ней было бы нельзя. Если бы не мой собственный жизненный опыт. Предполагать и догадываться можно о чём угодно. Чтобы утверждать – надо иметь факты. Вот только два из них.

     Один - внешний. Доступный и видимый  всем: тесное знакомство дяди Миши с Иосифом Ромуальдовичем Григулевичем. Большинству это имя ничего не говорит. Разве что как автора, выпущенной в своё время «Политиздатом» массовым тиражом  антиклерикальной «Инквизиции». Для спецслужб Григулевич – один из самых известных разведчиков советской поры. Организатор второго, хотя и спонтанного, но удачного покушения на Троцкого.

    Второй факт - собственный опыт. Устройство меня, опять же дядей Мишей и благодаря его названному брату,  давнему и закадычному другу Фёдору Архиповичу Гришаенкову, на работу в КГБ. Правда, не обошлось без звонка Андропова (это уже усилия моей бабушки Матрёны Еремеевны), но начало, первые шаги были связаны именно с поддержкой дяди Миши и Гришаенкова.

    Устроили. И куда? В аналитическое Управление КГБ к генералу Николаю Леонову. Сегодня могу кое- что рассказать. А тогда всё было засекречено, зашифровано. Удостоверения у нас были подписаны Д.Гвишиани, главой Госкомитета по науке и технике. Наш «научный» подотдел имел вывеску «Центр по изучению безопасности полётов», а занимались мы тем, что готовили в трех экземплярах  непосредственно на стол  Ю.В.Андропову бюллетень «Поездки советских учёных за границу» (кто, зачем, итоги).  Я работал там литературным редактором, как и Ира Питовранова – дочь еще одной легенды советской разведки, генерала Евгения Петровича Питовранова. Словом, как у Высоцкого: «В наш тесный круг не всякий попадал…»

    …Ещё временной скачок. 1985 год. Дядя вызывает меня в ССОД, чтобы «пропесочить» за какие-то мои высказывания (честно, не помню, какие). Да разве в этом суть! (В 2005 г., когда я определялся на работу в Госнаркоконтроль, меня поразило сказанное его тогдашним руководителем Виктором Васильевичем Черкесовым: «Мы проверили тебя. Ты оказался чистым. Это – редкость». Поразило последнее слово. Значит, многие…?! ) Итак, пришел я в ССОД, и дядя Миша пошел со мной к другому заму, Геннадию Ивановичу Янаеву. Будущий гэкачепист и «мгновенный президент» не напоминал «человека с трясущимися руками». Он долго и вдохновенно вразумлял меня, что «идти против власти - значит сломать себе шею». Я воодушевлённо соглашался. Почему бы и нет?

    В жизни всегда всё закольцовано. Когда мы хоронили дядю на Кунцевском кладбище, в двух шагах я увидел со спины человека с огромной корзиной цветов. Он держал её, слегка наклоняясь от тяжести. Это был Янаев. Я помог ему, и мы вдвоём водрузили корзину  на уже возникший холм. Геннадий Иванович сразу же вспомнил меня и спросил, внял ли я его советам. Я ответил: «Конечно!». И не соврал.

    Закольцованность продолжалась. По роду своей деятельности дяде Мише приходилось почти ежедневно бывать на разных приёмах и раутах, и не только закусывать, но и пить. Дома у него на семейные праздники всегда выставлялся двухлитровый графин-корабль, наполненный коньяком. Пили «до побеления всех парусов»…  А на его поминки генералы явные и тайные украдкой проносили водку, скрывая её в трубочках газет: в стране бушевала антиалкогольная кампания.

    О тёте Вере могу сказать гораздо меньше. Её противоположность дяде Мише и состояла в нарочитом конформизме и возможно, сознательной отключённости от реальной жизни. Она объясняла это «наукой», но мне видится, немного лукавила. Такой характер, такая натура.

    Сколько я ни рылся в своём сознании (и подсознании), не мог вспомнить ни одной её выпуклой зацепки, привычки.  У дяди - пожалуйста, с ходу: любил Есенина, и собирать книжки-миниатюры. Их было у него штук пятьдесят, может быть, и сто. А у Толкуновой… Помню её как неизменного во все десятилетия оратора на праздновании  9 Мая у нас, на Котельниках. Но выступления были, как мне казалось, слишком уж обязательными и малоискренними. Возможно, это так выглядело со стороны, а возможно, я ошибаюсь.

    Но мне пришлось стать свидетелем размолвки, которая, как мне кажется,  привела в конце концов к разводу Саши с Людой, его первой женой. Я приехал на Пресненский вал, где тогда жил брат, в самый разгар конфликта. Суть его уловил сразу. Оба внука, Никита и старший Андрей, по мнению их бабушки, «ненадлежаще воспитывались» (это её подлинные слова).

    В чём это заключалось ? Люда выпорола старшего сына за какую-то провинность («рукоприкладство», «не педагогические меры воздействия», «всю нервную систему разрушишь»). А Никиту подстригла - не то слишком коротко, не то слишком криво («изуродовала мальчишку», «уродом стал», «на кого он теперь похож!»). И далее всё в том же духе. Словом, нашла коса на камень, характер на характер. Не только искры полетели, но потом  и семья.

    …Сегодня смотрю на то, не прошедшее ещё время сквозь призму годов: увеличивает или уменьшает такая призма людей, характеры, значимость для конкретного «вспоминателя» ? По-моему, отсеивает. Второстепенное от главного, оставляя суть. Такими я увидел, запомнил тётю Веру и дядю Мишу. Такими знаю их сегодня.

     

                          Винегрет

                                                                               

    У меня был один родной дядя - дядя Лёва. Брат моей мамы. Она любила рассказывать, как в довоенной жизни в Измайлово: «в бараке мы все, мал мала меньше – пять человек, ютились в десятиметровой комнате. Лев всегда спал на столе посередине комнаты, а мы – девочки – двое с мамой на кровати, двое на полу».

    Эта бытовая подробность до некоторого времени не снижала, а наоборот приподнимала  героический образ моего дяди. Он, по жизни, немного прихрамывал. Как говорил сам: «порезал осколком стекла от бутылки ступню».

    Когда началась война, дядя уехал на фронт корреспондентом газеты «Красная звезда». О его военных подвигах я ничего не слышал, разве что фотография дяди Лёвы в военной форме, увеличенная мною, всегда висела в нашей большой комнате на Котельнической.

    Сейчас она у меня. Я смотрю на неё и пытаюсь постичь – что же, всё-таки, случилось с этим незаурядным, ярким и так внезапно потухшим вулканом.

    Бабушка не то хвасталась всегда, не то гордилась – нас, Толкуновых,  целая деревня! Мы сильные, очень сильные! И это было правдой.

    Свою карьеру (если можно отнести такое сухое, канцелярское слово к живому человеку!) дядя Лёва начал курьером в газете. Потом через войну, постсталинизм, хрущевизм, был дважды главным редактором «Известий, председателем Правления Агенства печати «Новости», а затем и одним из руководителей исчезнувшего навсегда советского государства – Председателем Совета Союза Верховного Совета СССР.

    Скажу честно – я воспринимал эти дядины карьерные взлёты и полёты декоративно. Есть, как данность.

    Так же, признаюсь: я пытался понять дядю Лёву давно. Ещё в 1975 году, на пути в Ясную Поляну, на празднование юбилея Льва Толстого,  оказался в автобусе рядом с Константином Михайловичем Симоновым. Дорога длинная. Почти четыре часа. Играть в молчанку было неприлично. Мы и не молчали. Симонов, узнав, что я племянник Льва Толкунова, тут же пустился в воспоминания об их совместной учёбе в ИФЛИ, о встречах на фронте. Запомнилась деталь:  «Он был весь какой-то святящийся».

    Словам прижизненного классика советской литературы я не только поверил – я знал, что это так. Дядя Лёва улыбался широко, открыто, искренне.

     Запомнилось с детства. С тех летних месяцев, когда «гостил» у дяди Лёвы на даче. Чаще всего, или точнее – почти всегда, это была инициатива бабушки, считавшей меня своим любимым внуком и, хотевшей, чтобы я «отдохнул и окреп на свежем воздухе». Своей дачи мои родители  не имели, снимать же дом, или веранду с комнатой на всё лето был и тогда накладно.

                      

                             Дяди Лёвина дача в Успенском!

    Дни, проведённые на ней, казались мне тогда просто приятным времяпрепровождением. Мы, дети и малолетние родственники ЦКовских ( дядя Лёва работал тогда в ЦК партии заместителем начальника отдела стран народной демократии) объединились в одну ватагу и «бились смертным боем»  с «совминовскими». Такими  же, как и мы, детьми и родственниками работников Совета министров.

    Совминовские жили за озером. Это озеро было, как граница,  между никогда не прекращающими враждовать нашими детскими государствами.

         Озеро в Успенском! Врезавшееся навсегда  мою жизнь!

    В  2004  году я поздравлял Ирину Юрьевну Андропову с юбилеем её отца. Единственное, что мы оба вспомнили сразу – озеро!

           На нём я научился не только «сражаться» с совминовскими, но и плавать.

    В «битвах» у озера не всегда побеждали мы, бывали и поражения. В одно из них меня «захватили в плен» и  решили «покупать». В этом не было ничего особенного – июль, середина лета. Искупаться – одно удовольствие!

         Кроме одного – я не умел плавать!  Признаться в этом «врагам» - ни за что!

    Представьте себе – меня тащат рук и за ноги  краю деревянных мостков (глубина там метров! ), а я даже не барахтаюсь: думаю – всё, всё закончено, я утону и не выплыву наверх никогда!

                            Бросили!

     Вода хлынула кругом: сверху, снизу, в глаза, уши. Какие-то белые и чёрные круги поплыли вверх, и меня, как пробку, выбросило наружу, на слепящее солнце и хохот совминовских.

    Я снова начал тонуть. Тут, кто-то, или я сам подсказал себе, что надо плыть – это единственное спасение! Я стал отчаянно бить руками по воде, производя неимоверный шум, и поднимая тучу брызг.

                           Не помогло!

    Вспомнил, что «плавать надо по - собачьи – загребать ладонями и отталкиваться от воды.

                          Вышло!

    Я поплыл. Совершив первое в моей жизни преодоление себя.

    Были на даче в Успенском и встречи. С тем же Юрием Владимировичем Андроповым. Сказать по - правде – встречался не я. Бабушка, и по вполне конкретному поводу. На дядиных дачах (потом была ещё  дача Верховного Совета СССР в Снегирях), где она жила летом, бабушка всегда разбивала огород, сажала морковь, лук, петрушку. Говорила: «Я – человек земли, и без земли не могу».  Юрий же Владимирович, как мне рассказывала бабушка, считал, что огородничество на даче – занятие пустое. Что «мы давно уже все  городские люди, и зелень лучше и практичнее купить в магазине».

    Дяди Лёвы при этих дискуссиях не было. Но я знал, что он рад бабушкиным огородным затеям: «У мамы есть занятие, и оно увлекает и занимает её».

    Со временем у нас с дядей Лёвой появилась общность. Я тоже, как и мой брат, его сын Андрей, стал журналистом.

        Мой журнализм целиком дело рук и стараний дяди Лёвы.

    У моего литературного учителя, критика Льва Аннинского ест замечательная мысль: «Наше, послевоенное поколение, поколение замедленного развития. К пятидесяти годам мы постигаем то, что раньше узнавали и с чем жили -  тридцать». Я принадлежал и принадлежу к этому «замедленному поколению».

    Помните поговорку: «В семье – не без урода». Так это точно обо мне. В нашей  большой семье меня с раннего детства держали за неуправляемого придурка. Ждали со страхом: что он вытворит ещё?

    Дядя Лёва зацепился за моё искреннее увлеченье фотографией. Однажды я принёс ему ворох своих дипломов и грамот с различных детских и пионерских фотоконкурсов. Он был поражен их количеством. Дипломы я сопроводил публикациями. Их было тогда семь штук! И какие! Газеты: «Правда»,  «Комсомольская правда», журнал «Советское фото»!

    Он-то и подсказал дяде Лёве, что надо делать со мною. Тётя Марина – жена дяди Лёвы была старинной подругой главного редактора «Советского фото» Марины Иосифовны Бугаевой. «Марина Максимова» - так по- девичьи, называла её Марина Иосифовна.  Созвонились. Мои грамоты и дипломы пошли в дело. Я стал готовиться  к поступлению на факультет журналистики МГУ.

    Готовиться – громко, слишком громко сказано. У меня в аттестате было семь троек, и надеяться мне было не на что.

                                            И всё же.

    В тот, 1966 год, мало того, что совпали два выпуска из школ за 10-е и 11 классы, на факультет журналистики принимали только «с двух летним трудовым стажем».

    Казалось – точка. Нет. Многоточие.

    Не без участия дяди Лёвы, а  точнее тёти Марины, журнал «Советское фото»  на основе моих публикаций в нём, дал мне рекомендацию  для поступления на факультет, перекрывающую и мой плохонький аттестат, и отсутствие трудового стажа.

    Так я оказался на факультете журналистики МГУ. После его окончания дядя Лёва помогал мне устроиться в газету «Советская культура», а через десять лет – в аппарат Правления Союза журналистов СССР.

    Он был везде и во всём, что связано с журналистикой не только моим родным дядей, но и одновременно – крестником и ангелом – хранителем.

    Может быть, дело совсем не в дяде Лёве, а во мне? Моё запоздалое  развитие аукнулось снова, дало о себе знать? Может быть, я чего-то не понял в сложной, подковёрной чиновничьей борьбе?

    Приглашаю вас, читающих эти строчки вынести свой вердикт.

     Возможно, что-то главное ускользает от меня. Бывшего тогда не только внутри событий. Но и основным действующим лицом их.

    Номенклатурно  я пришел в Правление Союза журналистов на должность старшего консультанта. На самом же деле, бы секретарём Всесоюзного творческого фотообъединения. Это означало   ответственность за все фотовыставки и конкурса – союзные и зарубежные. Но не только. В те, как с нелёгкой горбачёвской  руки их принято называть «застойные годы», качественной фотоплёнки и фотобумаги у нас в стране не было. Поэтому, для «поддержания престижа великой и могучей страны» как раз это самое Всесоюзное творческое фотообъединение и выдавало для печати на Всесоюзные и Международные  фотовыставки и конкурса цветную фотобумагу «Кодак».

    Я, заступив в должность, автоматически становился распределителем этого несметного по тому времени  фотографического богатства.

    Принимая дела от предшественницы, некой Моклецовой, я обнаружил, что отсутствуют документы на распределение фотобумаги среди фотокорреспондентов московских журналов и газет. Дефицитный «Кодак»  бесследно исчез, испарился.

    Денежное выражение этого исчезновения оказалось не маленьким – 17 тысяч рублей! Внушительная сумма! За свою работу в Правлении , за всё, про всёя получал тогда 200 рублей в месяц.

    Я написал записку руководству Правления. Мол, не могу принять дела, пока не решится судьба этих 17 тысяч.

    Проходит неделя, месяц, полтора месяца. Я иду на приём специально по вопросу исчезнувшей фотобумаги к Ивану Алексеевичу Зубкову – руководителю аппарата правления.

    Тот -  места в карьер:  - Пятно хочешь посадить на нашу репутацию? Твоего же дядьку замарать!  (Дядя Лёва был тогда первым заместителем Председателя правления Союза журналистов).

    И дальше, всё в таком же духе. Улучив мгновенье, я спросил:

       - Что же мне делать?

      -  Принимать дела и не выкаблучиваться!  -  последовал ответ.

      -    А 17 тысяч?!

      -   Их никто  тебя спрашивать не будет!

       - А Вы спишите их, как  непредвиденные расходы…

       -  Не могу…

    Это - «не могу»  и постоянное, страстное желание больших и маленьких  чиновников повесить на меня украденное не мною, будет преследовать потом всё время. На следствии, и  после заведения уголовного дела по факту хищения, и в моих безуспешных попытках достучаться до руководства отдела пропаганды ЦК КПССС, подотделом которого и было Правление Союза журналистов СССР.

    Но до всего этого  я позвонил дяде Лёве и попросил встречи с ним. Договорились. Вечером обсудить всё во время прогулки во дворике дядилёвиного дома на улице Щусева(сейчас снова Гранатный переулок).

    Поговорили. Меня больно стегнуло то, что мой героический дядя приводил ровно, почти слово в слово те же аргументы, что и Зубков.

                Что оставалось делать? Защищать себя самому.

    У одной из сотрудниц Правления – Тамары Павловны Жиленко, которая до Моклецовой  была на фотобумаге, и детально знала все её махинации, остались со студенческих времён два хода к двум тогда власть предержащим -  Генеральному прокурору Александру Михайловичу Рекункову и министру внутренних дел Виталию Васильевичу Федорчуку.

    По протекции Тамары Павловны  я направился на Пушечную – в Генеральную прокуратуру. АлександрМихайлович выслушал мен и предложил написать заявление на его имя.  Я написал.

    Так возникло дело «О хищении цветной фотобумаги  «Кодак»  на сумму в 17 тысяч рублей в Правлении Союза журналистов СССР». Дело в четырёх томах. Не закрытое и сегодня. В суд тоже не переданное. Подвешенное во времени, и теперь уже в истории. 

                                     Зачем? Кому это нужно?

    Следователь Алиева ( я точно запомнил её фамилию, а вот имя – отчество забыл). Почти сразу же выяснила банальность и примитивность совершенного хищения. Фотобумагу «Кодак»  Моклецова переправляла в Сочи своему другу пляжному фотографу Дмитрию Дунаевскому. Тот использовал её по назначению. Отбоя в клиентах не было. Ещё бы! «Кодак»! Качество! Цвет! Сочность!

                                                                Выручку делили пополам.

    Всё ясно.  «Вор должен сидеть в тюрьме, как любил говорить Жеглов - Высоцкий. Должен - то, должен. Но этого к моему удивлению кроме следователей Рекункова никто не хотел.

    Но самое для меня непостижимое , что дядя Лёва был одним из основных «нехотельщиков».Он , и бывший тогда председателем правления Союза журналистов главный редактор газеты «Правда» Виктор Григорьевич Афанасьев.оба метали громы и молнии в мою сторону.

                         За что?

        Буд-то бы, я вошел в долю с Дунаевским, а не Моклецова.

    В конце – концов, видя, что ясное, прозрачное и до конца расследованное дело о хищении вот – вот  замотают, я решил идти во – банк. На очередном заедании Правления обвинил (что было истинной правдой!) Афанасьева в укрывательстве и попытках развалить дело. Это был неожиданный для многих ход.

     Реакция последовала почти мгновенно. Через несколько дней меня уволил из Правления  с формулировкой более чем странной «несоответствия занимаемой должности» и организовали покушении – наезд на Манежной площади. Я успел отскочить. Машина врезалась в столб и погнула его, а потом, как водится, скрылась.

    Это было уже слишком. Я решил, что парламентские баталии закончились,  и пошел по второму пути  - к Виталию Васильевичу Федорчуку на Огарёва 6. Рассказал ему о своих бедах и спросил совета:

    - Что делать? Воруют. Скрывают. А теперь вот пытаются убрать…

    Виталий Васильевич снял трубку. Поговорил с кем – то и сказал:

    - Внизу моя «Чайка». Сядешь в неё. Она отвезёт тебя к Андропову.  Расскажешь ему,   что рассказал мне.

    Так я встретился с Андроповым в последний раз. Он был сух, сдержан, суров, но выслушал меня до конца. Когда я живописал ему про покушение и погнутый фонарь, Юрий Владимирович произнёс:

    -  Ничего не понимаю. Он должен был защитить тебя.

    - Кто?

    - Лев Николаевич. Он ведь не трус…

    - Хотя, - Андропов внимательно посмотрел  на меня, - времена меняются…

    Так я обрёл могучего защитника и потерял родного дядю. Не в переносном, а самом, что ни на есть бытовом смысле.

    С тех пор (а прошла уже целая эпоха!) семья дяди Лёвы, что называется, в упор не замечает меня. Причина? Подозреваю, что свое «времена меняются» Андропов тогда высказал не только мне.

    В прошлом году  мы с приятелем – фотографом решили сходить на Новодевичье кладбище. Был золотой, тёплый конец  сентября. Самое время для итогов и размышлений. Но у входа нас остановила смешная и грозная табличка: «Кладбище закрыто по техническим причинам». Какие причины, тем более «технические» могут быть у покойников? Непонятно. Оказалось, что бывают. «Любящие и благодарные россияне» разбили вдребезги фотографию Ельцина и растоптали холмик на его могиле. Отметились.

    Но мы оба и я, и  мой спутник - люди сталинской закалки. Нам, как известно «нет преград на суше». Прошли. И в одиночестве гуляли по кладбищу. Дошли до дяди Лёвиной могилы. Постояли. Рядом, с одной стороны Ростислав Плятт, с другой – Ян Френкель. И он. Такой вот винегрет.

       И тут меня осенило! В этом – то винегрете всё и дело!

    Незадолго до нашего похода на  Новодевичье кладбище, дяди Лёвина дочка, моя сестра Таня, выпустила книжку о нём. Там в один голос говорили о его необыкновенных  человеческих качествах, душевной чуткости и заботе обо всех, включая уборщиц.

        Но тогда откуда такое самоустранение в истории с 17 тысячами?

    Вы помните, что такое винегрет? Это, когда разные, всякие: свекла, картошка и зелень, выдаются за целое.

                                Так и дяде Лёве.

    Как бы заключил Дени Диро:  «Со временем искусственный человек вытеснил  в нём природного». И получился винегрет. Вместе,  одном человек заключены: душевность  и помощь, и страх, и даже спесь.

                    Очень распространённый в жизни винегрет.

                                       Маленькие хитрости

    Для меня он был всегда загадкой. Как в нашей образцово – советской семье появился человек с такими ярко выраженными антисоветскими взглядами, которые он никогда , ни от кого не скрывал, и что самое удивительное  - другие мои сановные и партийный дядья молча мирились с ними.

    У меня о нём остались даже  не пунктирные – мозаичные воспоминания. Впрочем, вывернутые, как во сне – от конца к началу.

    Четко, ясно вижу ромбики сетки – авоськи густо опутывающие зеленоватое, почти бутылочное стекло небольшой банки с белым порошком.

    Тётя Валя везёт прах дяди Тимы закапывать на Валдае, как принято говорить, его исторической родине. Я провожаю её на Ленинградском вокзале. Ненужно и ослепительно светит солнце. Жарко.

    Ещё вспышка. Чуть раньше. Кто-то из дяди Тиминых валдайских родственников на поминках (были ещё и ленинградские!), взяв слово, говорит: «Это был болт, скреплявший нашу семью». И плачет.

    Болт? Я бы не сказал. Скорее – стержень, вокруг которого многое крутилось.

           Тимофей Петрович  Фабричнин.  Дядя Тима.

    Сказать, что я был близок с дядей Тимой – значит обмануть время. Этого мне не хотелось бы больше всего. Ушедшие, кроме прочего взывают нас к правде.

    В моей памяти дядя Тима остался человеком в тёмном кожаном пальто и шляпе, сильно похожим на кукурузного Никиту Сергеевича. Настолько сильно, что  в начале  60-х, когда дядя Тима поехал на рыбалку всё на тот же Валдай, его приняли за Хрущёва, и срочно прислали спецвагон с паровозом. Насколько это легенда, насколько быль, не берусь судить. Но я слышал её несколько раз от самого дяди Тимы и всегда  - в уверенном и подробном изложении.

    Вообще-то,  он говорил немного, и к фантазиям склонен не был. По профессии  -  бухгалтер, он привык иметь дело с конкретным – с цифрами. Так же чётко и прагматично относился к жизни. Сокрушался наигранно:

    - Они меня в собесе ненавидят люто. Ещё бы! Двадцать третий год к ним за пенсией хожу!

    Однажды я встретил дядю Тиму в центральном «Детском мире» на тогдашней площади Дзержинского.  Он выбирал какие - то дощечки для дома и, увидев меня, стал вдохновенно расписывать , где и как собирается и «пришпадорить».

    Он любил мастерить. Из  популярного тогда  журнала «Наука и жизнь» вырезал и сохранял только один раздел  «Маленькие хитрости» - советы домашним мастерам и умельцам. Очень удивился, когда я сказал ему, что «Науку и жизнь» фактически делает Рада Никитична  Аджубей – дочка Хрущёва:

    - Во уж действительно далеко яблоко от яблони упало!

    Со страстью мастерить в дяде Тиме соревновалась другая  и, по- моему, ещё более сильная страсть – к рыбалке. Он искренне удивлялся, не понимая, как окружающие его не разделяют «прелесть и загадки тишины».

    Я, кстати, понимал. Настолько, что получил от дяди Тимы рекомендацию в общество «Рыболов – спортсмен». И пользовался бесплатным прокатом лодок, путешествуя по Подмосковью.

    С рыбалкой связано, пожалуй, самое главное, что принес того не замечая и не зная в мою жизнь дядя Тима – эротизм.

    Сегодня это слово обмызгано и обмусолено  интернетом, подогнано под общую гребёнку порностандарта на сайтах. Тогда, в конце 60-х, у нас хоть и «секса не было», но было понимание, ощущение женского не только как предмета животного обладания, но и как величайшей, преобразующей и силы,  одухотворяющей, возвышающей, ослепляющей своею Гордой Наготою. У нас «секса не было». Была эротика. Развитая, зрелая, которая сегодняшним «крутым парням» и не снилась. Это не хвастовство, а факт.

     А началось всё в Эстонии. У тёти Вали  была астма, и она искала место, где бы можно было отдохнуть, и в то же время, её бы «не мучила влажность» и «не душил кашель». Таким, почти идеальным местом оказался эстонский курорт Пярну.

    Эстония тогда была советской заграницей. Начиная от архитектуры домов, до людей, населявших их. Помню хорошо свой первый, почти мгновенный взгляд на Таллинн: огромная сера масса старинной крепости, нависшая над вокзалом, надписи на непонятном языке, не наши, не советские трамваи. Мы почти тут же уехали, пересели на другой поезд – тепловоз с двумя игрушечными вагончиками, идущий к Пярну. Но ощущение бушующей радости клокотало во мне. Может быть, от новизны того, что я увидел, или неизвестности того, что с нами будет дальше.

    К моему удивлению, ни дядя Тима, ни тётя Валя не замечали эстонскую необычность. Позже я узнал, что после войны они оба (тётя Валя тоже была бухгалтером!) работали в Германии в советской оккупационной администрации. Где и познакомились.

    Это для меня было так остро ощущение заграничного! Во всём. Даже в скорости движения тепловоза. Она была настолько медленной, что казалось, можно идти рядом и разговаривать через открытое окно с сидящими в вагоне.

    Ехали мы в Пярну пять часов. Рекордная скорость! Если учесть, то расстояние чуть больше 120 километров…

    Я метался в тепловозной медлительности, тётя Валя спала,  дядя Тима читал, взятую им специально «в дорогу»   «Сагу о Форсайтах». Он был невозмутимым человеком. Сидеть часами  смотреть на тёмную, слегка подрагивающую от поплавка воду – это, какое терпение надо иметь!

    У меня, признаюсь, его никогда не было! Я жил, широко раскрыв газа, выключив разум – одними эмоциями и иногда чувствами. Может быть, поэтому в Пярну мною была сделана фотография «На бульваре», печатаемая и перепечатываемая по миру, ставшая в 1970 году лучшей  по разделу «жанр»   среди советских фотомастеров и фотолюбителей.

    История её – пример дяди Тиминой невозмутимости.

    Мы втроём шли домой с пляжа по главной пярнунской лице Ныокогуде, тогда Советской, сегодня  Сунелусе – что означает это слово, честно – не знаю. Я сразу заметил эту девочку : со скакалкой в одной руке. цветком – в другой. Ещё бы! Образная философия детства!

    Никакой фотографии не случилось бы, если бы дядя Тима не остановился купить сметаны и творога «к ужину». Молочное было в те годы, как бы сказали сейчас «эстонским брендом». Купить – минута. Но дядя Тима решил попробовать «товар». Делал он это с тщательностью  и основательностью  главного бухгалтера, с должности, с которой и ушёл на пенсию.

    Я вырвался вперёд, догнал девочку, снимая, оттолкнул её родителей, упал ей под ноги…

    Но больше всего меня поразила не заграничность эстонского быта. Дети. Братики и сестрички, почти всегда аккуратно, торжественно одетые, чинно держащие «за ручку» друг друга.

    И девушки – эстонки. Их микро – короткие юбочки для игры в теннис. В них они просто и по нашим, московским меркам бесстыдно ходили по городу. Загорелы мускулистые руки и ноги, светлые волосы. Независимо от возраста  - совсем ещё юных, или «бывалых» - от них исходила, лучилась здоровая красота женского, от которой в московской толкучке,  давно уже позабыли.

    С Пярну связано моё первое знакомство не с придуманной, сфантазированной, а с реальной Гордой Женской Наготою.

    Я уже говорил, что одна из всепоглощающих дядю Тиму страстей – была страсть  к рыбалке. Дома в Москве у него «тёмная комната» (вариант чулана в домах сталинской постройки) была завалена удочками. С собою «в Эстонию» он взял только  три самых лучших. И набор блесен и крючков.

    Пляж, море, песок – это понятно. Но для рыбалки дяде Тиме нужна была река. Она нашлась. В нескольких километрах от города. Река Рийу. Не очень широкая, но с рыбой.

    Сам собою у нас в Пярну образовался чёткий режим дня, Его мы почти никогда  не нарушали и старались пунктуально соблюдать.

    Утром, после завтрака, дядя Тима  тётя Валя «шли на рыбалку» (тётя Валя помогала  расставлять удочки и, по – необходимости, кормила дядю Тиму.

    Я - «шел на съемку». Родственники считали меня «хорошим фотографом». Ошибались ли они – рассудят мои снимки. А тогда для меня важна была обретаемая с помощью фотографии свобода, полная и каждодневная!

    Где я фотографировал?

    Больше всего на пляже. Там и людей было больше всего и природа удивительнее всего. Казалось, море и небо объединились, и рядом с этой огромной голубовато – синей чашей, другая - из песка ослепительно жёлтая, а на ней люди, люди, люди…

    Пройти  её из конца в конец – тоже, что дойти до края Земли. Однажды, всё же дошел. Край оказался границей городского пляжа. Зыбкой, условной. На высоченном железном столбе, вознесённая  на самый верх, красовалась табличка «Naiste» - женский.

     Дальше был женский пляж.

    Что это такое я  тогда не знал совсем. Из сегодняшнего всезнающего времени такое видится диким. Но тогда ничего не подозревая (эстонского, впрочем, я тоже не знал!) пошел дальше. И тут…

    Я увидел - голых женщин!

    Впервые. Собственными глазами. Если бы они лежали в песке или на песке, может быть, молнии такой уничтожающе- разрывающей силы не было бы!

    Они  же стояли в дюнах, среди высоких стеблей осоки, подняв руки к голове – загорали. Тёмные, бронзовые, с необычным фиолетовым свечением кожи: хотели  быть ещё темней,  ещё фиолетовей.

    Я прошёл сквозь  них, как сквозь строй и вышел к уходящему в море каменному  молу.

    Что это было?

    Сейчас, через сорок с лишним лет, не могу сказать. Видение? Образ? Но – осталось во мне навсегда и, потом раскручивалось и раскрывалось и в фотографиях, и в рассказах,  в жизни. Хотелось дотянуться, потрогать рукой Прекрасное, Абсолютное и такое моё!

    Встречи с ним я обязан дяде Тиме. Это, пожалуй, самая приятная в мире обязанность – обязанность не долга, а уважения.

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

    Комментировать

    осталось 1185 символов
    пользователи оставили 45 комментариев , вы можете свернуть их
    алексей иванович пашков # написал комментарий 19 декабря 2011, 21:03
    Спасибо за рассказ.интересно.но как-то смято.Хочется более спокойного,рассудительного ,объективного рассказа что ли...То ли обида на прошлое и прошлых сквозит.то ли ещё что-то...
    kalligari # ответил на комментарий алексей иванович пашков 20 декабря 2011, 09:55
    Алексей Иванович!
    Это идёт от той моей сталинской батареечности. Я писал,скажу откровенно, преодолевая внутренний стыд и смущение. Кому интересна история моей семьи? Возможно, отсюда и зажатость.
    Александр Македонский # ответил на комментарий kalligari 20 декабря 2011, 14:45
    не стоило преодолевать внутренний стыд.
    kalligari # ответил на комментарий Александр Македонский 21 декабря 2011, 11:50
    Почему? Живя в мире мифов можно себя, хотя бы, не мифологизировать и говорить правду?
    Александр Македонский # ответил на комментарий kalligari 21 декабря 2011, 14:21
    Можно. Если слова подкрепить делами.
    алексей иванович пашков # ответил на комментарий kalligari 20 декабря 2011, 16:36
    Уважаемый автор,вы меня несколько удивили.Стыдиться?И чего,истории своей семье?Бред какой.да вы что!Да такой семьёй надо гордиться.Благодаря таким большим и интересным людям жила,боролась.росла наша с вами страна.И это была СЛАВНАЯ жизнь.Во всяком случае,это была жизнь, прожитая вместе с народом и во имя народа!!!Хотим мы этого или нет.И не важно,как её сейчас рассматривают неблагодарные потомки,для которых их жизнь-это только попытки устроить своё маленькое счастье.И ничего больше.Короче.Напишите всё ещё раз,только поподробнее,ничего не скрывая.Вся прелесть вашего мемуария для меня лично в деталях быта и человеческих отношений.Вы нам интересны.Пишите.Будем читать.Удачи вам и здоровья.
    kalligari # ответил на комментарий алексей иванович пашков 21 декабря 2011, 11:52
    Алексей Иванович!
    Спасибо особенное за слова "ВЫ НАМ ИНТЕРЕСНЫ". ВЫ даёте мне творческий заказ. Обязуюсь его выполнить!
    Feliks Tomilov # ответил на комментарий kalligari 20 декабря 2011, 20:27
    Спасибо Вам за откровенность и Смелость!! Снимаю шляпу, не каждый решится. Вот бы и всем нам, власти в первую очередь, признать свои ошибки. По иному взглянуть на жизнь нашу...
    kalligari # ответил на комментарий Feliks Tomilov 21 декабря 2011, 14:03
    Спасибо Феликс !
    ирина иванова # написала комментарий 20 декабря 2011, 10:37
    Хорошо со стороны написано! В душе наверно не все так просто. У многих семей свои скелеты в шкафах. Моя бабушка по маминой линии никогда не смирилась с зятем красным командиром, много чего из за этого в семье не ладно было. Теперь вот слушаю разговоры детей о нашем прошлом и думаю-не хочу больше судить своих предков, я там не жила и не знаю как бы поступала на их месте. Они мои корни и помнить я их должна всех! Я уже не хочу ни белых ни красных, просто буду жить и рассказывать детям о предках только то, что мне очень жаль за все их судьбы и всем им память ! Спасибо за рассказ. Я даже еще не до конца дочитала, но меня это тронуло.
    kalligari # ответил на комментарий ирина иванова 20 декабря 2011, 10:42
    Спасибо, Ирина!
    ИМенно память! И правда! Надоели мифы везде,в том числе и в своей семье!
    Наталья Ланковская # ответила на комментарий kalligari 20 декабря 2011, 15:03
    Прекрасно написано. Очень многое узнаваемо. Я сама дочь профессианального парт.работника, - правда, другого уровня. К тому же мой отец работал, главным образом, на крайнем севере, и жизнь у нас была другая. И брехни было меньше (во всяком случае, осознанной брехни). Но по духу - да, всё в этом роде...
    Я тоже после школы взбунтовалась. Слишком буквально принимала всё, что преподносила пропаганда. Не могла примириться с неожиданными открытиями.
    Как ни странно, мой отец сам верил во многое из того, что говорил.
    Он был очень умный человек - и очень честный. Для того, чтобы врать другим, должен был сначала сам себя обмануть. Тогда с другими ему просто делать было нечего (уж если умел заболтать такого умницу, каким был сам).
    Я думаю, Вы понимаете, о чём я.
    kalligari # ответил на комментарий Наталья Ланковская 21 декабря 2011, 11:58
    Наталья!
    Для меня внутренней пружиной написать "Мужчин" стала мимикрия моего отца. Он очень гордился своим многолетним пребыванием в партии и носил с гордостью значок "50 лет в партии". Когда же началась ельцинская вакханалия он спокойно выбросил партбилет вместе со значком и стал поклоняться новой власти.
    С детства меня учили что люди партии лучшие,самые лучшие люди на земли. Если не боги,то приближающиеся к ним. Меня и пороли не за обычные мальчишеские проделки,а за то,что" не так веду за столом"",не так положил руки,что скажет обо мне Михаил Андреевич"?
    И вдруг в одночасье предать всё поклоняемое?
    Наталья Ланковская # ответила на комментарий kalligari 21 декабря 2011, 12:16
    К моему счастью, с моим отцом всё было не так.
    Я понимаю теперь, что мой отец был человек, если можно так сказать, религиозного склада. Он не верил ни в Бога, ни в Сталина (и он не плакал, когда Сталин умер); но он верил - глубоко, по-настоящему, - в "коллективный разум". Это был для него, так сказать, Бог-отец; а Бог-сын (или Бог-дочь), - то есть, земное воплощение ради спасения человечества, - для него была КПСС. И, как всякий верующий, он умел находить оправдания всем противоречиям и нелепостям в поведении своего божества.
    Как я уже сказала, он был человек очень умный, очень образованный и честный, но - безнадежно религиозный. Поэтому умел так красиво запутать самого себя (что уж говорить об остальных!), как это умеют делать только "глубоко верующие".
    К счастью, до полного краха он не дожил. Умер в 1985 году.
    kalligari # ответил на комментарий Наталья Ланковская 21 декабря 2011, 13:24
    Наталья!
    Вашему отцу повезло. Ведь пропасть между реальной "спасительницей человечества" и той воображаемой Вашим отцом была всегда огромной. В 1991 году просто замкнулось. И кроты полезли наверх.Довершили дело. Никто уже не помнит сегодня,но идея реформы и партийной и государственной системы принадлежит Михаилу Андревичу Суслову,из-за которого в детстве страдал мой зад. Он определял её как "социализм с человеческим лицом". Это было внутрипартийное движение. Но было и другое прозападное. С лозунгами свободы,гласности, демократии. Его отец - основатель ,Ю.В. Андропов. Опять же забывают,что именно он выдвинул Горбачёва и Всячески продвигал пресловутого "архитектора перестройки" Яковлева.
    Боливар не вынес двоих. ССР рухнул. Но прозападные идеи и за 20 лет не прижись на российской почве. Более того мы с ВАми, Наталья, сегодня свидетели острейшего кризиса самой идеи партийности. Болотная площадь 10 декабря показала что истинно. ВЕЧЕ. То самое Новгородское. Теперь мы же будем свидетелями как взбудораженный народ будут загонять обратно в стойло.
    Наталья Ланковская # ответила на комментарий kalligari 21 декабря 2011, 13:35
    Я помню, что в брежневские времена мой отец относился с уважением к одному человеку - А.Н. Косыгину. Когда произошёл тот самый переворот (со смещением Хрущова), я его спрашивала, что он думает о новых парт. начальниках. Он сказал: "Брежнев... м-м-м... тёмная лошадка... Но вот Косыгин - работяга".
    Впрочем, он не очень любил, когда его вызывали на такие разговоры. Не врал, но... уклонялся...
    Да, моему отцу повезло. Я очень надеюсь, что и мне повезёт, и самого отвратительного я не увижу. Уповаю на свою старость.
    kalligari # ответил на комментарий Наталья Ланковская 21 декабря 2011, 14:01
    Косыгин был автором хозяйственных реформ,которые свернули при первом удобном случае. Не государственного тогда боялись. Сегодня- обратное. Государственного боятся.
    Наталья Ланковская # ответила на комментарий kalligari 21 декабря 2011, 16:54
    Ну так маятник же.
    Владимир Мельников # написал комментарий 20 декабря 2011, 11:36
    Павлик Морозов, сын Павлика Морозова.
    Олег ............ # ответил на комментарий Владимир Мельников 20 декабря 2011, 20:01
    Вам Павлики Морозовы везде мерещатся?
    kalligari # ответил на комментарий Владимир Мельников 21 декабря 2011, 12:02
    А что там было на самом деле Вы ,Владимир, знаете? Или миф удовлетворяет Вас?
    kyury КА # написал комментарий 20 декабря 2011, 13:09
    -абсолютно нечитабельное месиво..
    kalligari # ответил на комментарий kyury КА 21 декабря 2011, 12:04
    А Вы попробуйте вникнуть в текст.Тогда поймёте внутренние взаимосвязи и месиво превратиться в систему.
    Ирина Кривова # написал комментарий 20 декабря 2011, 13:42
    С интересом читала, спасибо, и не хотелось, чтобы заканчивалось.
    А обычно я "длинное" не читаю)
    Есть место, правильно заметил Пашков, смятое.
    Надо успокоиться и со спокойной головой вразумительно написать заново)
    kalligari # ответил на комментарий Ирина Кривова 21 декабря 2011, 12:05
    Ирина!
    Спасибо!!!
    Ирина Кривова # ответил на комментарий kalligari 23 декабря 2011, 09:20
    Вам спасибо за воспоминания, что поделились...
    Времена проходят, а мнения о них, и их оценки разные, противоречивые. Да и не так много осталось, интересных воспоминаний.
    Не обижайтесь, если написали "нечитабельно". На самом деле, если сократить, убрать эмоции, и не пытаться сказать "сразу и обо всем", то выйдет намного лучше) Мне так кажется)
    Мы все сейчас живем в каком то бешеном ритме, (даже не молодые люди).
    Если во что то нужно вдумываться, вникать, или что-то длинное, увы, отбрасываем в сторону, некогда-некогда-некогда. Это не наша вина, время такое. Интернет еще дает такие огромные возможности по получению информации, все хочется успеть охватить. Потреблять хочется продукт, уже "готовый к употреблению":))
    Простите, что сама так много написала, но если бы был не интересный материал, то просто бы его отбросила молча)
    владимир Антонов # написал комментарий 20 декабря 2011, 16:53
    Спасибо,из этого выходит ,что свободный человек,свободный от рождения до смерти,а все остальное не имеет никакого оправдания.А вы задумывались сколько людей пострадало из за конформизма вашего отца,никто не засатвлял его насильно идти служить этой власти,да и Вас тоже. И тем более предовать своих родителей.Но написано достаточно самокритично и за это спасибо.
    kalligari # ответил на комментарий владимир Антонов 21 декабря 2011, 12:06
    Владимир!
    Меньше всего я бы хотел судить прошлое.Мне бы через него понять настоящее.
    владимир Антонов # ответил на комментарий kalligari 21 декабря 2011, 13:42
    Поздравляю с днем чекиста (бывших у вас не бывает)! Неужели ещё не поняли настоящее,призраки -зомби чека вылезли из своих могил и правят бал во всех сферах нынешней жизни.Пу тоже после школы сам,как и Вы попросился в органы в этом и есть ваше прошлое и настоящее..
    kalligari # ответил на комментарий владимир Антонов 21 декабря 2011, 13:56
    Владимир!
    Спасибо за поздравления!
    Мне как и Вашему тёзке всегда нравился фильм "ЩИТ и МЕЧ". НО даже в самом страшном и самом смелом снах я никогда не видел себя чекистом.Будете смеяться,но я хотел стать поэтом и ходил в последние школьные годы заниматься в семинар Андрея Вознесенского в поэтическую студию "Зелёная лампа"при журнале "Юность".
    Всё решили два выпуска. Наслоились десятый и одиннадцатый класс. Бабушка решила помочь. Обратилась к "Юре". Я вначале работал в аналитическом управлении у генерала Николая Сергеевича Леонова. Лишь потом перешел в контразведку. И проработал там 30 лет. Это преступление?
    При всей неоднозначности в свете сегодняшних сведений фигуры Андропова -он учил нас,тогда молодых чекистов не стыдиться своей работы. "Вы охраняете государство" - его слова.Не власть ,а Государство Российское.
    Чувствуете разницу?
    Тоня Трефилова # ответила на комментарий kalligari 24 декабря 2011, 21:14
    Я в 1964 году закончила 11-ый класс и поступила в институт.Закончила его в 1969-том. И это был год выпуска 10-и и 11-ти- летних школьных выпусков.А вы пишете о 1966 годе...Здесь какая-то у вас неточность по-моему.
    георгий захаров # написал комментарий 20 декабря 2011, 17:04
    Интересно написано, как пишет автор "винегрет", собрал всего понемногу. Иногда удивляют ошибки, как-то не вяжется с журфаком МГУ, возможно виной возраст автора. Хочется, чтобы люди привыкли к правде и писали бы про все.Надоели мифы о том, как плохо жили. Жили как могли,но интересно.
    Александр Дой # ответил на комментарий георгий захаров 21 декабря 2011, 00:33
    Действительно, винегрет и куча ошибок. Похоже, что человек плохо владеет русским и литературным языком, не зря в школе был двоечником. Рассказ интересный, и особенно интересно то, как комплектовались кадры в госорганах СССР, по блату, из бывших двоечников. Возможно, развал СССР произошел, когда количество низкокачественных кадров перевалило критическую черту.
    kalligari # ответил на комментарий Александр Дой 21 декабря 2011, 12:07
    Вот именно! двоечники ГЭБИСТЫ развалили СССР...
    Игорь Басенко # написал комментарий 21 декабря 2011, 01:15
    Если это правда, если это действительно слова человека, у которого был достойный отец, то словам его оценка патриарха, осудившего Алилуеву: не следует дщери обнажать наготу отца своего.
    kalligari # ответил на комментарий Игорь Басенко 21 декабря 2011, 12:09
    Увы, правда.
    Boris Kolker # написал комментарий 15 февраля 2013, 23:17

    Николай! Я прочитал с большим интересом ваши воспоминания. Отрывки, касающиеся Михаила Михайловича Песляка (с которым я имел честь общаться на протяжении десятка лет), я перепечатал эдесь:
    ссылка на ссылка на www.e-novosti.info
    со ссылкой на ваш блог. Поэтому число читателей вашего блога должно резко увеличиться. Сообщите мне, пожалуйста, даты рождения и смерти Михаила Михайловича.

    • Регистрация
    • Вход
    Ваш комментарий сохранен, но пока скрыт.
    Войдите или зарегистрируйтесь для того, чтобы Ваш комментарий стал видимым для всех.
    Код с картинки
    Я согласен
    Код с картинки
      Забыли пароль?
    ×

    Напоминание пароля

    Хотите зарегистрироваться?
    За сутки посетители оставили 904 записи в блогах и 10732 комментария.
    Зарегистрировалось 57 новых макспаркеров. Теперь нас 5017270.