Народничество

    Эту статью могут комментировать только участники сообщества.
    Вы можете вступить в сообщество одним кликом по кнопке справа.
    Виктор Кирсанов написал
    0 оценок, 527 просмотров Обсудить (0)

    Народничество

     

    Народничество - общественно-политическое движение зародившееся в России в конце 20-х, начале 30-х годов XIX века.

    Цель народничества - установление справедливого общества.

    Основоположниками народничества являются: Бакунин М. А., Белинский В. Г., Герцен А. И. и Чернышевский Н. Г.

    Видные идеологи народничества: Лавров П. Л., Ткачёв П. Н., Михайловский Н. К.

    Предтеча народничества – Дворянское движение.

    Буревестник народничества – Радищев А. Н.

     

    БУРЕВЕСТНИК НАРОДНИЧЕСТВА

     

    Радищев не был первым, кто выступил против крепостного права и сословных привилегий. И до него немало людей сложили головы в борьбе с самодержавием за освобождение крестьян от произвола и насилия помещиков. Но они не видели в самодержавии корень зла, а потому если и боролись с ним, то не за его уничтожение, а за его улучшение. Радищев был первым, кто громко и внятно осудил самодержавие как:

     

    «наипротивнейшее человеческому естеству состояние» [34, т. 2, с. 282].

     

    Эпохальным произведением Радищева является «Путешествие из Петербурга в Москву», которое одинаково не жаловали ни цари, ни, так называемые, русские ученики К. Маркса и Ф. Энгельса, во главе с Г. В. Плехановым и В. И. Лениным. Цари – потому что оно было написано против их воли. «Русские ученики» – потому что уж дюже оно соответствовало народнической литературе. Не будь известен автор, оно могло сойти и за сочинение Бакунина, и за сочинение Белинского, и за сочинение Герцена, и за сочинение Чернышевского, и за сочинение любого другого народника. Не ровен час: узреет кто корни народничества. Так и до установления исторической преемственности народничества один шаг, а это – конец истории «русских учеников». А потому, в годы большевистского строительства социализма в России как самостоятельного государства, а затем и в СССР, куда Россия входила в качестве союзного государства, работа Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» если и печаталась отдельным изданием, то как детская литература, вроде чего-то среднего между сказками и легендами. Благо к мифам не была отнесена. И на том спасибо. Одно ясно – советская власть уделяла «Путешествию из Петербурга в Москву» меньше внимания, чем народники, которые ценой жизни её переписывали от руки, издавали за рубежом (Герцен) и распространяли в России. Что касается приобщения к ней учащихся школ, то они знакомились с ней чуть ли не в начальных классах, где-то в 4-5 классах. В высших учебных заведениях она использовалась в качестве перечня дополнительной литературы. Только и всего. Более-менее на неё обращали внимание при изучении русской словесности.

    Вскрывая антинародный, противоестественный характер законов, ущемляющих права и свободы любого человека по отношению к правам и свободам другого человека, Радищев убедительно доказывает равенство всех и каждого рождённого в этом мире, независимо от чина и звания его родителей:

     

    «Человек родится в мир, равен во всём другому. Все одинаковые имеем члены, все имеем разум и волю. Следственно, человек без отношения к обществу – есть существо ни от кого не зависящее в своих деяниях. Но он кладёт оным преграду, согласуется не во всём своей единой повиноваться воле, становится послушен велениям себе подобнаго, словом становится гражданином. Какия же ради вины обуздывает он свои хотения? По что поставляет над собою власть? По что безпределен в исполнении своея воли, послушания чертою оную ограничивает? Для своея пользы скажет разсудок; для своея пользы скажет внутреннее чувствование; для своея пользы скажет мудрое законоположение. Следственно, где нет его пользы быть гражданином, там он и {144} не гражданин. Следственно, тот, кто восхощет его лишить пользы гражданскаго звания, есть его враг. Против врага своего он защиты и мщения ищет в законе. Если закон или не в силах его заступить, или того не хочет, или власть его не может мгновенное в предстоящей беде дать вспомоществование, тогда пользуется гражданин природным правом защищения, сохранности, благосостояния. Ибо гражданин, становяся гражданином, не перестает быть человеком, коего первая обязанность из сложения его произходящая – есть собственная сохранность, защита, благосостояние. Убиенной крестьянами Ассессор нарушил в них право гражданина своим зверством. В то мгновение, когда он потакал насилию своих сыновей, когда он к болезни сердечной супругов присовокуплял поругание, когда на казнь подвигался, видя сопротивление своему {145} адскому властвованию; тогда закон, стрегущий гражданина, был в отдаленности, и власть его тогда была неощутительна; тогда возрождался закон природы, и власть обиженнаго гражданина, неотъемлемая законом, положительным в обиде его, приходила в действительность; и крестьяне, убившие зверскаго Ассессора, в законе обвинения не имеют. Сердце моё их оправдает, опираяся на доводах разсудка, и смерть Ассессора – хотя насильственная – есть правильна. Да не возомнит кто либо искать в благоразумии политики, в общественной тишине – довода к осуждению на казнь убийцев, в злобе дух испустившаго Ассессора. Гражданин, в каком бы состоянии небо родиться ему ни судило, есть и пребудет всегда человек; а доколе он человек, право природы, яко обильный источник благ, в нём не изсякнет никогда; и тот, кто дерзнет его {146} уязвить в его природной и ненарушимой собственности, тот есть преступник. Горе ему, если закон гражданский его не накажет. Он замечен будет чертою мерзения в своих согражданах, и всяк имеяй довольно сил – да отмстит на нём обиду, им соделанную» [34, т. 1, с. 278-279 (здесь и далее встречающиеся в работе Радищева цифры в фигурных скобках указывают страницы первого издания «Путешествие из Петербурга в Москву»)].

     

    Облачась в личину хорошего знакомого, Радищев высказывает необходимость и неизбежность уничтожения царизма следующим образом:

     

    «Не ведаете ли, любезные наши сограждане, коликая нам предстоит гибель, в коликой мы вращаемся опасности. Загрубелыя все чувства рабов и благим свободы мановением в движение неприходящия – тем укрепят и усовершенствуют внутреннее чувствование. Поток загражденный в стремлении своём – тем сильнее становится, – чем тверже находит противустояние. Прорвав оплот единожды, ни что уже в разлитии его противиться ему не возможет. Таковы суть, братия наши, во узах нами содержимые. Ждут случая и часа. Колокол ударяет. И се пагуба зверства разливается быстротечно. Мы узрим окрест нас мечь и отраву. Смерть и пожигание нам будет посул {261} за нашу суровость и безчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут во мщении своём. Приведите себе на память прежния повествования. Даже обольщение, колико яростных сотворило рабов на погубление господ своих! Прельщенные грубым самозванцем текут ему во след, и ничего то лико не желают – как освободиться от ига своих властителей; в невежестве своём другаго средства к тому не умыслили – как их умерщвление. Не щадили они ни пола ни возраста. Они искали паче веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз.

    Вот что нам предстоит, вот чего нам ожидать должно. Гибель возносится горе постепенно, и опасность уже вращается над главами нашими. Уже время, вознесши косу, ждет часа удобности, и первый льстец, или любитель человечества, возникши на {262} пробуждение нещастных – ускорит его мах. Блюдитеся.

    Но если ужас гибели и опасность потрясения стяжаний подвигнуть может слабаго из вас, неужели не будем мы то лико мужественны в побеждении наших предразсуждений, в попрании нашего корыстолюбия и не освободим братию нашу из оков рабства, и не возстановим природное всех равенство? Ведая сердец ваших расположение, приятнее им убедиться доводами, в человеческом сердце почерпнутыми, нежели в изчислениях корыстолюбиваго благоразумия, а менее ещё в опасности. Идите, возлюбленные мои, идите в жилища братии вашей, возвестите о премене их жребия. Вещайте с ощущением сердечным: подвигнутые на жалость вашею участию, соболезнуя о подобных нам, дознав ваше равенство с нами, и убеждённые общею пользою пришли мы да лобзаем братию {263} нашу. Оставили мы гордое различие, нас то лико времени от вас отделявшее, забыли мы существовавшее между нами неравенство, возторжествуем ныне о победе нашей, и сей день, в он же сокрушаются оковы сограждан нам любезных, да будет знаменитейший в летописях наших. Забудьте наше прежнее злодейство на вас, и да возлюбим друг друга искренно.

    Се будет глагол ваш; се слышится он уже во внутренности сердец ваших. Не медлите, возлюбленные мои. Время летит; дни наши преходят в недействии. Да нескончаем жизни нашея, возъимев только мысль благую, и невозмогши её исполнить. Да не воспользуется тем потомство наше, да не пожнёт венца нашего, и с презрением о нас да не скажет: они были» [34, с. 320-321].

     

    Говоря об эксплуатации помещиками крестьян Радищев пишет:

     

    «Тут видна алчность дворянства, грабёж, мучительство наше и беззащитное нищеты состояние. – Звери алчные, пиявицы ненасытные, что крестьянину мы оставляем: то, чего {414} отнять не можем, – воздух. Да один воздух. Отъемлем нередко у него нетокмо дар земли – хлеб и воду, но и самый свет. – Закон запрещает отъяти у него жизнь. – Но разве мгновенно. Сколько способов отъяти её у него постепенно! С одной стороны – почти всесилие; с другой – немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении крестьянина есть законодатель, судия, исполнитель своего решения и пожеланию своему, истец, против котораго ответчик ничего сказать не смеет. Се жребии заклёпаннаго во узы, се жребии задслюченнаго в смрадной темнице, се жребии вола во ярме...» [34, с. 378].

     

    За публикацию «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищев был арестован и заключён в Петропавловскую крепость. 4 сентября 1790 года состоялся именной указ императрицы, который признавал Радищева виновным в преступлении присяги и должности подданного изданием книги. Суд приговорил его к смертной казни, которую Екатерина II заменила ссылкой в Сибирь в Илимский острог на десятилетнее безысходное пребывание с лишением чинов и дворянского достоинства:

     

    «Коллежский Советник и ордена Св. Владимира Кавалер Александр Радищев оказался в преступлении противу присяги его и должности подданного, изданием книги, под названием: Путешествие из Петербурга в Москву, наполненной самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное к властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвести в народе негодование против начальников и начальства и, наконец, оскорбительными и неистовыми изражениями против сана и власти Царской; учинив, сверх того, лживый поступок, прибавкою после цензуры многих листов в ту книгу, в собственной его типографии напечатанную, в чем и признался добровольно. За таковое его преступление осужден он Палатою Уголовных Дел Санктпетербургской Губернии, а потом и Сенатом Нашим, на основании Государственных узаконений, к смертной казни; и хотя, по роду столь важной вины заслуживает он сию казнь, по точной силе законов означенными местами ему приговоренную; но Мы, последуя правилам Нашим, чтобы соединить правосудие с милосердием, для всеобщей радости, которую верные подданные Наши разделяют с Нами в настоящее время, когда Всевышний увенчал Наши неусыпные труды в благо Империи, от Него Нам вверенной, вожделенным миром с Швецией, освобождаем его от лишения живота и повелеваем, вместо того, отобрать у него чины, знаки ордена Св. Владимира и дворянское достоинство, сослать его в Сибирь в Илимский острог на десятилетнее безысходное пребывание; имение же, буде у него есть, оставить в пользу детей его, которых отдать на попечение деда их» [31].

     

    Острота пера Радищева напугала царедворцев больше, чем выступления крестьян. Не случайно, согласно Памятным запискам Храповицкого, бывшего cтатс-cекретарём при Екатерине II, 7-го июля 1790 года, в день отправки её Примечаний на книгу Радищева к Шешковскому, она:

     

    «Сказывать изволила, что онъ бунтовщикъ, хуже Пугачова» [28, с. 227].

     

    Смерть Радищева (1802 г.) не вызвала общественного резонанса. Но его усилия не пропали даром. Посеянное им семя обличения царизма как антинародного общественно-политического строя – дало всходы. Его одинокий голос вызвал к жизни плеяду российских дворян вставших на путь просветительски-освободительной деятельности. Отныне крестьянские требования получили теоретическое обоснование. Произошла смычка между угнетаемыми и прогрессивно мыслящей частью угнетателей. Образно говоря, на защиту крестьян встали те, кто должен был требовать от них повиновения, судить и наказывать их. Пусть не все. Пусть единицы, но этого достаточно, чтобы нельзя было отмахнуться от произвола и насилия угнетателей, с одной стороны, бесправного и бедственного положения угнетаемых – с другой, как от чего-то надуманного, а, тем более, естественного положения вещей.

     

    ДВОРЯНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

     

    В декабре 1825 года, многолетнее недовольство передовой общественности политическим и экономическим положением дел в стране, существенно обострённое Отечественной войной 1812 года и заграничными походами 1813–1814 годов, вылилось в вооружённое выступление дворян, закончившееся неудачей. В результате деятельности Верховного уголовного суда (без учёта приговоров различных Военно-полевых судов и Следственных комиссий) пятеро декабристов были казнены: Пестель П. И., Муравьев-Апостол С. И., Рылеев К. Ф., Бестужев-Рюмин М. П., Каховский П. Г., 93 – сосланы в Сибирь, в том числе 76 из них на каторгу.

    Прогрессивно мыслящие дворяне начала XIX века, первыми составили хор единомышленников в борьбе с царизмом. Отныне, придерживаемые ими взгляды и убеждения нельзя было выдать за бред одиночки, рождённые из зависти, мести или больного воображения. Становление дворянского движения обусловлено ростом общественного сознания, основой которого Рылеев считал просвещение:

     

    «Человек, - говорил он, - от деспотизма стремится к свободе; причиною тому просвещение» [15, т. 1, с. 558].

     

    Серьёзное увлечение ряда дворян художественной литературой, историей, экономикой, философией, политикой и т.д., на фоне ужасающего контраста между дворцовой роскошью и нищетой масс, всевластием помещиков и бесправием крестьян не могло оставить их равнодушными к судьбе России:

     

    «Политические книги у всех в руках; политические науки везде преподаются, политические известия повсюду распространяются. Сие научает всех судить о действиях и поступках правительства: хвалить одно, хулить другое. — Происшествия 1812, 13, 14 и 15 годов, равно как предшествовавших и последовавших времен, показали столько престолов низверженных, столько других постановленных, столько царств уничтоженных, столько новых учрежденных, столько царей изгнанных, столько возвратившихся или призванных и столько опять изгнанных, столько революций совершённых, столько переворотов произведённых, что сии происшествия ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями оные производить. К тому же имеет каждый век свою отличительную черту. Нынешний ознаменовывается революционными мыслями. От одного конца Европы до другого видно везде одно и то же, от Португалии до России, не исключая ни единого государства, даже Англии и Турции, сих двух противуположностей. То же самое зрелище представляет и вся Америка. Дух преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать (fait bouillir les esprits). Вот причины, полагаю я, которые породили революционные мысли и правила и укоренили оные в умах» [15, т. 2, с. 175],

     

    - писал Пестель в Показаниях.

    Клокочущие умы желали спасения России. Потому-то первая тайная организация дворянского движения, организованная в Петербурге в 1816 году, и называлась «Союз спасения». Несмотря на тактические и практические разночтения, отсутствие ясности средств достижения цели и программы действий, члены «Союза спасения», числом около 30 человек, куда входили Н.М. Муравьев, братья М.М. и С.М. Муравьевы-Апостолы, С.П. Трубецкой, А.Д. Якушкин, П.И. Пестель и др., были едины в губительности для России крепостного права и самодержавия.

    В 1818 году, в связи с усилившимися слухами и кривотолками о «Союзе спасения», и, как следствие, активизацией царской охранки против спасателей России от царизма, посредством объявления роспуска «Союза спасения» и создания новой организации дворянского движения, он был преобразован в «Союз благоденствия», включавшего в себя помимо членов «Союза спасения» ещё около 200 дворян.

    Народническое устремление дворянского движения проявлялось не только в освобождение народа от самодержавия и крепостного права, в создание органов представительной власти: Народное вече и Державная дума, в качестве законодательной и исполнительной власти соответственно, - но и в избавление России, как от засилья иностранцев, так и от заведомо необоснованного раболепства в отношении всего иностранного. Устав «Союза благоденствия» (1818 г.), кроме прочего, требовал от членов организации:

     

    «Показывать всю нелепую приверженность к чужеземному и худые сего следствия, также стараться уверить, что добродетельный гражданин должен всегда предпочитать приятному полезное и чужеземному отечественное…

    …Сколь возможно избегать чужестранного, дабы ни малейшее к чужому пристрастие не потемняло святого чувства любви к отечеству» [15, т. 1, с. 266, 268].

     

    Участники дворянского движения категорически выступали против тенденциозного преклонения перед всем иностранным во всех сферах деятельности, что несомненно отражало чаяние абсолютного большинства россиян и имело огромное положительное значение в повышении и укреплении общественного сознания. Развитие культуры, искусства и науки российского народа, декабристы увязывали главным образом с ликвидацией засилья иностранцев, с разумным приоритетом российского над иностранным:

     

    «Мы, - говорил Бестужев-Марлинский, - всосали с молоком безнародность и удивление только к чужому. Измеряя свои произведения исполинскою мерою чужих гениев, нам свысока видится своя малость ещё меньшею, и это чувство, не согретое народною гордостию, вместо того, чтобы возбудить рвение сотворить то, чего у нас нет, старается унизить даже и то, что есть» [15, т. 1, с. 469-470].

     

    Негативное отношение к западопоклонничеству Раевский В. Ф. выразил в стихотворении «Сатира на нравы» следующим образом:

     

    «Мартышка — весь свой век не устаёт кривляться,
    Для подражания — бесхвостый, без ушей
    Престанет ли осёл кряхтеть и спотыкаться?
    Из всех гражданских зол всего опасней, злей
    Для духа нации есть чуждым подражанье;
    Но спорить не хочу, чтобы в осьмнадцать лет
    В уборе дедовском явиться в шумный свет
    И с важностью начать другое подражанье.
    Но, друг мой! Переждём — эпоха началась
    И наше сбудется желанье...
    Орёл с одним орлом стремится в состязанье,
    В России гражданства искра в нас зажглась
    И просвещение спасительной рукою
    Бальзам свой разольёт в болезненных умах,
    И с новою зарею
    Русское любить пройдёт безумный страх.
                  * * *
    Всё в свете допустить возможно,
    Но быть игрушкою шутов и обезьян
    В сей славный век для нас постыдно и безбожно»
    [15, т. 2, с. 357].

    Жестоким подавлением дворянского движения царизму не удалось вытравить из сознания народа необходимость уничтожения крепостничества и самодержавия. Хотя после ликвидации царизмом дворянского движения в обществе и витала тягостная атмосфера, дух освобождения не был сломлен. Ни новые аресты, ни новые ссылки, ни новые казни уже не могли ни сдержать, ни остановить народнические устремления. Не прошло и полгода после казни членов дворянского движения, принимавших участие в вооруженном восстании в декабре 1825 года, а Пушкин А. С. уже оправил в Сибирь послание ссыльным декабристам:

     

    «Во глубине сибирских руд
    Храните гордое терпенье;
    Не пропадёт ваш скорбный труд
    И дум высокое стремленье.

    Несчастью верная сестра –
    Надежда, в мрачном подземелье
    Разбудит бодрость и веселье –
    Придёт желанная пора!

    Любовь и дружество до вас
    Дойдут сквозь мрачные затворы,
    Как в ваши каторжные норы
    Доходит мой призывный глас.

    Оковы тяжкие падут,
    Темницы рухнут – и свобода
    Вас примет радостно у входа,
    И братья меч вам отдадут» [27, с. 185].

     

    Ответ Одоевского А. И. не заставил себя ждать:

     

    «Струн вещих пламенные звуки
    До слуха нашего дошли…
    К мечам рванулись наши руки,
    Но лишь оковы обрели.

    Но будь покоен, бард! цепями,
    Своей судьбой гордимся мы;
    И за затворами тюрьмы
    В душе смеёмся над царями.

    Не пропадёт наш скорбный труд
    Из искры возгорится пламя, –
    И просвещённый наш народ
    Сберётся под святое знамя.

    Мечи скуём мы из цепей –
    И пламя вновь зажжём свободы,
    Она нагрянет на царей,
    И радостно вздохнут народы!» [27, с. 215].


    Послание Пушкина сосланным в Сибирь участникам дворянского движения и ответ Одоевского, ходили в многочисленных списках по рукам, и имели большое значение для роста общественного сознания. Сегодня, по прошествии лет, можно смело сказать:

     

    Два барда, чая желанную пору,
    Струн вещих пламенные звуки,
    Принёсших певчим напрасно муки,
    Набатом разнесли в миру.

    Во глубине ли сибирских руд,
    На воле ли, как в заточенье,
    Не пропал героев труд
    И дум высокое стремленье.

    Из искры возгорелось пламя,
    И просвещённый наш народ,
    Собрался под святое знамя
    И дружно двинулся вперёд!

    Мечи сковали из цепей,
    И пламя вновь зажгли свободы,
    Она грянула на царей,
    И вздохнули радостно народы.

     

    СТАНОВЛЕНИЕ НАРОДНИЧЕСТВА

     

    Главный недостаток дворянского движения состоял в оторванности дворян от народа. Они пытались осуществить свои идеи в отрыве от народа, возлагали надежду на подчинённые им воинские подразделения, зачастую держа солдат в неведении своих планов. То, что народ не участвовал в дворянском движении явствует не только по многочисленным показаниям заключённых проходивших по делу 14 (26) декабря 1825 года, но и его фактическому безмолвию. Тем не менее, не лишне ознакомится с Записками Горбачевского П. И. (члена Общества соединённых славян) на сей счёт:

     

    «Объяснив права и обязанности посредников, безусловное и слепое повиновение членов предписаниям Верховной Думы, Бестужев-Рюмин читал речь. В сей речи он доказывал пользу соединения двух обществ, сильно говорил о необходимости переворота в России и красноречиво убеждал в несомненном успехе оного. По окончании чтения он объявил собранию о полученных им от Борисова 2-го бумагах, которые он взялся доставить Верховной Думе, восхищался намерением и целью Славянского Общества, но постепенное стремление и отдаленность цели ему не нравились. Сделать народ участником переворота казалось ему весьма опасным.

    — Наша революция, — сказал он, — будет подобна революции испанской (1820 г.): она не будет стоить ни одной капли крови, ибо произведётся одною армиею, без участия народа; Москва и Петербург с нетерпением ожидают восстания войск. Наша конституция утвердит навсегда свободу и благоденствие народа. Будущего 1826 года в августе месяце император будет смотреть 3-й корпус, и в это время решится судьба деспотизма; тогда ненавистный тиран падёт под нашими ударами; мы поднимем знамя свободы и пойдем в Москву, провозглашая конституцию» [15, т. 1, с. 35-36].

     

    Как известно, вооружённое выступление участников дворянского движения произошло раньше, и не увенчалось успехом.

    Разгром дворянского движения существенно ослабил веру народа в способность и желание царя облегчить ему жизнь. Из множества бунтов, например выступления Болотникова, Разина, Булавина, Пугачёва и прочих (включая семибоярщину), лишь дворянское движение подорвало веру народа в царя, как символа власти, стоящего на страже интересов своих подданных. Более того, жестокость царизма в подавление дворянского движения привела народ к осознанию невозможности преобразования России по пути освобождения крестьян и обеспечения всеобщего равенства, прав и свобод сверху.

    Указывая на оторванность дворянского движения от народа, А. И. Герцен позднее отмечал:

     

    «Все заговорщики страстно желали освобождения крестьян; однако мы видим, что один лишь Пестель хотел, чтобы революция опиралась па народ и на экономическое начало — и вот следствие этого, В день восстания на Исаакиевской площади и внутри второй армии заговорщикам не хватало именно народа» [9, т. 13, с. 144].

     

    Провал вооруженного выступления дворян и последовавшие затем репрессии царизма – явились непосредственной основой становления народничества. Необходимость осмысления неудачи дворянского движения, вела к росту нелегальных кружков и тайных обществ революционной направленности, в особенности среди студентов, до крайности разделявших идеи уничтожения крепостного права, самодержавия и сословных привилегий; установления справедливости, равенства всех граждан перед законом; обеспечения свободы слова, печати и собраний. Именно из их среды вышли основоположники народничества: Бакунин, Белинский, Герцен, Чернышевский. Несмотря на террор и насилие, учинённые царизмом в отношении участников дворянского движения, посмевших открыто выступить против него, – в стране множилось число людей, разбуженных пушками на Сенатской площади. В 1851 году, в работе «О развитии революционных идей в России», говоря о подвиге участников дворянского движения, Герцен писал:

     

    «Безмолвию, немому бездействию был положен конец; с высоты своей виселицы эти люди пробудили душу у нового поколения; повязка спала с глаз»[9, т. 7, с. 201].

     

    Реакция царизма на дворянское движение усилила тягу передовой общественности к теоретическим исканиям и философскому осмыслению действительности, к теории и практике общественных преобразований за рубежом. Участники сходок, будучи охочи до знания и дотошными в поисках истины, увлечённые модными на Западе произведениями Вольтера, Гегеля, Дидро, Канта, Мальтуса, Монтескье, Рикардо, Сен-Симона, Смита, Фурье, Шеллинга и др., с жаром спорили до хрипоты, до одури. Целью собравшихся было осознание прошлого и настоящего, поиск дальнейшего пути развития России, пробуждение и развитие народа, преодоление в нём косности мышления и варварства деяния. Ни одно мероприятие, начавшись чинно и благородно, в пылу страстей закончилось мордобоем и, даже, дуэлью. Не многие выдерживали царившее напряжение. Тем не менее, страсти не остывали.

    Народничество начинается с осознания передовой общественностью необходимости участия народа в его собственном освобождении. Чем ближе народ и, так сказать, выразители его интересов, чем теснее связь между ними, тем точнее цели и задачи, тем выше вероятность их достижения и правильного решения. Осознавая оторванность дворянского движения от народа, народники отдавали все силы на сближение с народом, на его подготовку к выступлению против царизма.

    В отличие от дворянского движения, народничество состояло не только из дворян. С ликвидацией дворянского движения нелегальные кружки и тайные общества формировались не по чинам, званиям или капиталам, а по образу мыслей и родству душ. К числу первых народнических организаций относится «Литературное общество 11-го нумера" созданное осенью 1830 года, и получившее название от 11-го номера комнаты в Московском университетском общежитии для студентов обучающихся за казенный счёт, где жил Белинский. Идейную направленность кружка отражает обсуждение на ряде его заседаний драмы Белинского «Дмитрий Калинин», наполненной резким протестом против «гибельного права» помещиков распоряжаться судьбами крестьян.

    Разумеется не все организации того времени были народническими, и не все члены народнических организаций становились народниками. Несомненно одно: в кругу людей неравнодушных к судьбе Отечества обсуждались злободневные вопросы современности. То были кузнецы политических, исторических, экономических, философских и других познаний, где ковались знания необходимые для обустройства России в качестве независимого, сильного и процветающего государства.

    Притом что большинство общественных деятелей России постдворянского движения, так или иначе, знали друг друга, посещали почти одинаковые, а некоторые даже одни и те же публичные курсы, литературные салоны и прочее, вплоть до тайных кружков и обществ, знакомились с трудами одних и тех же мыслителей прошлого и настоящего и совместно обсуждали их, - к концу 40-х началу 50-х годов в России отчётливо сформировалось три течения общественной мысли:

    1) западничество – настаивало на необходимости развития России по западноевропейскому пути;

    2) славянофильство – настаивало на необходимости развития России по пути модернизации царизма;

    3) народничество – настаивало на необходимости развития России и вопреки западноевропейского пути и вопреки модернизации царизма.

    Вспоминая позднее об уроках общения народников с западниками и славянофилами, сторонники каждой из которых страстно определяли и отстаивали в спорах свои точки зрения на прошлое, настоящее и будущее России, Герцен писал:

     

    «… Одна вещь узнана нами и не искоренится из сознания грядущих поколений — это то, что разумное и свободное развитие русского народного быта совпадает с стремлениями западного социализма» [9, т. 9, с. 151].

     

    Аналогичную мысль Герцен высказал в письме В. Линтону:

     

    «Новая литература раскрыла затаённые страсти, которыми полна грудь русского человека. О том же свидетельствуют и взгляды образованного меньшинства. Без страха и сожалений мы дошли в политике до социализма, в философии — до реализма и отрицания всякой религии. Социализм объединяет европейских революционеров с революционерами славянскими. Социализм снова привёл революционную партию к народу. Это знаменательно. Если в Европе социализм воспринимается как знамя раздора, как угроза, — перед нами социализм предстаёт как радуга революций, надежда на будущее» [9, т. 12 с. 194-195].

     

    Увязывая развитие России и с отрицанием усвоения идеалов и ценностей Западной Европы и с отрицанием модернизации царизма, народничество исходило из необходимости развития России по социалистическому пути опираясь на собственные силы, на отечественную культуру и традицию.

    Исторически - народничество оказалось востребованным обществом более, чем западничество и славянофильство. Основываясь на традиционных элементах, присущих общинному укладу как то: совместная собственность, совместный труд, взаимовыручка и прочие проявления коллективизма играющие главную роль в жизни общины, народники усматривали в общине краеугольный камень нового общества основанного на справедливости.

     

    «Русская сельская община, - писал Герцен в 1849 году в статье «Россия», - существует с незапамятного времени, и довольно схожие формы её можно найти у всех славянских племен. Там, где её нет, - она пала под германским влиянием. У сербов, болгар и черногорцев она сохранилась в ещё более чистом виде, чем в России. Сельская община представляет собой, так сказать, общественную единицу, нравственную личность; государству никогда не следовало посягать на неё; община является собственником и объектом обложения; она ответственна за всех и каждого в отдельности, а потому автономна во всём, что касается её внутренних дел.

    Её экономический принцип - полная противоположность знаменитому положению Мальтюса: она предоставляет каждому без исключения место за своим столом. Земля принадлежит общине, а не отдельным её членам; последние же обладают неотъемлемым правом иметь столько земли, сколько её имеет каждый другой член той же общины; эта земля предоставлена ему в пожизненное владение; он не может да и не имеет надобности передавать её по наследству. Его сын, едва он достигает совершеннолетия, приобретает право, даже при жизни своего отца, потребовать от общины земельный надел. Если у отца много детей - тем лучше, ибо они получают от общины соответственно больший участок земли; по смерти же каждого из членов семьи земля опять переходит к общине.

    Часто случается, что глубокие старики возвращают свою землю и тем самым приобретают право не платить податей. Крестьянин, покидающий на время свою общину, не теряет вследствие этого прав на землю; ее можно отнять у него лишь в случае изгнания, а подобная мера может быть применена только при единодушном решении мирского схода. К этому средству однако община прибегает лишь в исключительных случаях. Наконец, крестьянин ещё тогда теряет это право, когда по собственному желанию он выходит из общины. В этом случае ему разрешается только взять с собой своё движимое имущество: лишь в редких случаях позволяют ему располагать своим домом или перенести его. Вследствие этого сельский пролетариат в России невозможен.

    Каждый из владеющих землею в общине, то есть каждый совершеннолетний и обложенный податью, имеет голос в делах общины. Староста и его помощники избираются миром. Так же поступают при решении тяжбы между разными общинами, при разделе земли и раскладке податей. (Ибо обложению подлежит главным образом земля, а не человек. Правительство ведёт счёт только по числу душ; община пополняет недоимки в сборе податей по душам при помощи особой раскладки и принимает за податную единицу деятельного работника, т. е. работника, имеющего в своём пользовании землю.)

    Староста обладает большой властью в отношении каждого члена в отдельности, но не над всей общиной; если община хоть сколько-нибудь единодушна, она может очень легко уравновесить власть старосты, принудить его даже отказаться от своей должности, если он не хочет подчиняться её воле. Круг его деятельности ограничивается, впрочем, исключительно административной областью; все вопросы, выходящие за пределы чисто полицейского характера, разрешаются либо в соответствии с действующими обычаями, либо советом стариков, либо, наконец, мирским сходом. Гакстгаузен допустил здесь большую ошибку, утверждая, что староста деспотически управляет общиной. Он может управлять деспотически только в том случае, если вся община стоит за него.

    Эта ошибка привела Гакстгаузена к тому, что он увидел в старосте общины подобие императорской власти. Императорская власть, следствие московской централизации и петербургской реформы, не имеет противовеса, власть же старосты, как и в домосковский период, находится в зависимости от общины.

    Необходимо ещё принять во внимание, что всякий русский, если он не горожанин и не дворянин, обязан быть приписан к общине и что число городских жителей, по отношению к сельскому населению, чрезвычайно ограничено. Большинство городских работников принадлежит к бедным сельским общинам, особенно к тем, у которых мало земли; но, как уже было сказано, они не утрачивают своих прав в общине; поэтому фабриканты бывают вынуждены платить работникам несколько более того, что тем могли бы приносить полевые работы.

    Зачастую эти работники прибывают в города лишь на зиму, другие же остаются там годами; они объединяются в большие работнические артели; это нечто вроде русской подвижной общины. Они переходят из города в город (все ремесла свободны в России), и число их часто достигает нескольких сотен, иногда даже тысячи; таковы, например, артели плотников и каменщиков в Петербурге и в Москве и ямщиков на больших дорогах. Заработком их ведают выборные, и он распределяется с общего согласия.

    Прибавьте к этому, что треть крестьянства принадлежит дворянам. Помещичьи права - позорный бич, тяготеющий над частью русского народа,- тем более позорный, что они совершенно не узаконены и являются лишь следствием безнравственного соглашения с правительством, которое не только мирится со злоупотреблениями, но покровительствует им силой своих штыков. Однако это положение, несмотря на наглый произвол дворян-помещиков, не оказывает большого влияния на общину.

    Помещик может ограничить своих крестьян минимальным количеством земли; он может выбрать для себя лучший участок; он может увеличить свои земельные владения и тем самым труд крестьянина; он может прибавить оброк, но он не вправе отказать крестьянину в достаточном земельном наделе, и если уж земля принадлежит общине, то она полностью остаётся в её ведении, на тех же основаниях, что и свободная земля; помещик никогда не вмешивается в её дела; были, впрочем, помещики, хотевшие ввести европейскую систему парцеллярного раздела земель и частную собственность.

    Эти попытки исходили по большей части от дворян прибалтийских губерний; но все они проваливались и обыкновенно заканчивались убийством помещиков или поджогом их замков,- ибо таково национальное средство, к которому прибегает русский крестьянин, чтобы выразить свой протест. Иностранные переселенцы, напротив, часто принимали русские общинные установления. Уничтожить сельскую общину в России невозможно, если только правительство не решится сослать или казнить несколько миллионов человек...

    Человек, привыкший во всём полагаться на общину, погибает, едва лишь отделится от неё; он слабеет, он не находит в себе ни силы, ни побуждений к деятельности: при малейшей опасности он спешит укрыться под защиту этой матери, которая держит, таким образом, своих детей в состоянии постоянного несовершеннолетия и требует от них пассивного послушания. В общине слишком мало движения; она не получает извне никакого толчка, который побуждал бы её к развитию,- в ней нет конкуренции, нет внутренней борьбы, создающей разнообразие и движение; предоставляя человеку его долю земли, она избавляет его от всяких забот.

    Общинное устройство усыпляло русский народ, и сон этот становился с каждым днём всё более глубоким, пока, наконец, Петр I грубо не разбудил часть нации. Он искусственно вызвал нечто вроде борьбы и антагонизма, и именно в этом-то и заключалось провиденциальное назначение петербургского периода.

    С течением времени этот антагонизм стал чем-то естественным. Какое счастье, что мы так мало спали; едва пробудившись, мы оказались лицом к лицу с Европой, и с самого начала наш естественный, полудикий образ жизни более соответствует идеалу, о котором мечтала Европа, чем жизненный уклад цивилизованного германо-романского мира; то, что является для Запада только надеждой, к которой устремлены его усилия,- для нас уже действительный факт, с которого мы начинаем; угнетённые императорским самодержавием,- мы идём навстречу социализму, как древние германцы, поклонявшиеся Тору или Одину, шли навстречу христианству.

    Утверждают, что все дикие народы начинали с подобной же общины; что она достигла у германцев полного развития, но что всюду она вынуждена была исчезнуть с началом цивилизации. Из этого заключили, что та же участь ожидает русскую общину; но я не вижу причин, почему Россия должна непременно претерпеть все фазы европейского развития, не вижу я также, почему цивилизация будущего должна неизменно подчиняться тем же условиям существования, что и цивилизация прошлого.

    Германская община пала, встретившись с двумя социальными идеями, совершенно противоположными общинной жизни: феодализмом и римским правом. Мы же, к счастью, являемся со своей общиной в эпоху, когда противообщинная цивилизация гибнет вследствие полной невозможности отделаться, в силу своих основных начал, от противоречия между правом личным и правом общественным. Почему же Россия должна лишиться, теперь своей сельской общины, если она сумела сберечь её в продолжение всего своего политического развития, если она сохранила её нетронутой под тягостным ярмом московского царизма, так же как под самодержавием - в европейском духе - императоров?

    Ей гораздо легче отделаться от администрации, насильственно насажденной и совершенно не имеющей корней в народе, чем отказаться от общины; но утверждают, что вследствие постоянного раздела земель общинная жизнь найдёт свой естественный предел в приросте населения. Как ни серьёзно на первый взгляд это возражение, чтоб его опровергнуть, достаточно указать, что России хватит земли ещё на целое столетие и что через сто лет жгучий вопрос о владении и собственности будет так или иначе разрешён. Более того. Освобождение помещичьих имений, возможность перехода из перенаселённой местности в малонаселённую, представляет также огромные ресурсы.

    Многие, и среди них Гакстгаузен, утверждают, что, вследствие этой неустойчивости во владении землею, обработка почвы нисколько не совершенствуется; временный владелец земли, в погоне за одной лишь выгодой, которую он из неё извлекает, мало о ней заботится и не вкладывает в неё свой капитал; вполне возможно, что это так. Но агрономы-любители забывают, что улучшение земледелия при западной системе владения оставляет большую часть населения без куска хлеба, и я не думаю, чтобы растущее обогащение нескольких фермеров и развитие земледелия как искусства могли бы рассматриваться даже самой агрономией как достаточное возмещение за отчаянное положение, в котором находится изголодавшийся пролетариат.

    Дух общинного строя уже давно проник во все области народной жизни в России. Каждый город, на свой лад, представлял собой общину; в нём собирались общие сходы, решавшие большинством голосов очередные вопросы; меньшинство либо соглашалось с большинством, либо, не подчиняясь, вступало с ним в борьбу; зачастую оно покидало город; бывали даже случаи, когда оно совершенно истреблялось...

    Перед лицом Европы, силы которой за долгую жизнь истощились в борьбе, выступает народ, едва только начинающий жить и который, под внешней жёсткой корой царизма и империализма, вырос и развился, подобно кристаллам, нарастающим под геодом; кора московского царизма отпала, как только она сделалась бесполезной; кора же империализма ещё слабее прилегает к дереву.

    Действительно, до сих пор русский народ совершенно не занимался вопросом о правительстве; вера его была верой ребёнка, покорность его - совершенно пассивной. Он сохранил лишь одну крепость, оставшуюся неприступной в веках,- свою земельную общину, и в силу этого он находится ближе к социальной революции, чем к революции политической. Россия приходит к жизни как народ, последний в ряду других, ещё полный юности и деятельности, в эпоху, когда другие народы мечтают о покое; он появляется, гордый своей силой, в эпоху, когда другие народы чувствуют себя усталыми и на закате....» [9, т. 6, с. 200-203, 204-206, 220].

     

    В 1854 году, в письме к В. Линтону, Герцен был категоричен:

     

    <pre>«Сохранить общину и освободить личность, распространить сельское и волостное self-go- vernment (самоуправления (англ.). — Ред.) на города, на государство в целом, поддерживая при этом национальное единство, развить частные права и сохранить неделимость земли — вот основной вопрос русской революции — тот самый, что и вопрос о великом социальном освобождении, несовершенные решения которого так волнуют западные умы» [9, т. 12, с. 189-190].</pre>

     

    ОСНОВА НАРОДНИЧЕСТВА – СПРАВЕДЛИВОСТЬ

     

    В 1866 году, Герцен размышляя о самобытности российского народа, о необходимости сохранения, использования и приумножения свойственных россиянам коллективистских начал, об общинном землевладение, мирском самоуправление и жажде справедливости, даёт классическое определение народнического социализма:

     

    «Мы «русским социализмом» называем тот социализм, который идёт от земли и крестьянского быта, от фактического надела и существующего передела полей, от общинного надела и общинного управления, – и идёт вместе с работничьей артелью навстречу той экономической справедливости, к которой стремится социализм вообще, и которую подтверждает наука» [9, т. 19, с. 193].

     

    Герцену вторит Бакунин. В 1867 году, отметая трудности на пути к социализму, в докладе «Мотивированное предложение русских членов постоянного Комитета Лиги Мира и Свободы (поддержанное французским делегатом г. Александром Шакэ и польскими делегатами Валерианом Мрошковским и Иваном Загорским)», нынче более известным под названием «Федерализм, Социализм и Антитеологизм», он говорит:

     

    «Мы должны высказаться в пользу социализма, даже и не принимая в расчёт всех этих практических мотивов, ибо социализм это справедливость. Когда мы говорим о справедливости, мы подразумеваем не ту, которая заключена в кодексах и в римском праве, основанном в громадной степени на насильственных фактах, совершенных силой, освященных временем и благословениями какой-либо, христианской или языческой церкви, и, в качестве таковых, призванных за абсолютные принципы, из которых дедуктивно выведено все право, — мы говорим о справедливости, основывающейся единственно на совести людей, о справедливости, которую вы найдёте в сознании каждого человека и даже в сознании детей, и суть которой передаётся одним словом: уравнение.

    Эта всемирная справедливость, которая, однако, благодаря насильственным захватам и религиозным влияниям, никогда ещё не имела перевеса ни в политическом, ни в юридическом, ни в экономическом мире, должна послужить основанием нового мира. Без неё не может быть ни свободы, ни республики, ни благоденствия, ни мира»[2, т. 3, с. 145].

     

    Идея справедливости была и остаётся краеугольным камнем жизнедеятельности российского народа. Как говорил Достоевский в 1860—1861 годах устами своего героя в «Записках из Мертвого дома»:

     

    «Высшая и самая резкая характеристическая черта нашего народа – это чувство справедливости и жажда её» [11, т. 4, с. 121].

     

    То же, но другими словами, говорится и в современном еженедельнике «Аргументы и факты»:

     

    «Для русского человека несчастье - не просто бедность, нехватка денег, а нарушение справедливости, триумф людей без стыда» [4].

     

    ОТНОШЕНИЕ К БУРЖУАЗИИ

     

    Народники в своих произведениях бичевали самодержавие, вскрывали его пороки и язвы. Будучи проникнуты заботой о народе, считали его освобождение от царизма, не пороча капитализмом, первостепенной задачей современности. Видя ограниченность, несправедливость, антинародный, эксплуататорский характер капитализма в других странах, они выступали против капиталистического развития России, говорили о необходимости, и более того – возможности, строительства социализма в России, минуя капитализм. В 1847 году, Белинский, рассуждая в письме Боткину В. П. о буржуазии, писал:

     

    «…Я сказал, что не годится государству быть в руках капиталистов, а теперь прибавлю: горе государству, которое в руках капиталистов. Это люди без патриотизма, без всякой возвышенности в чувствах. Для них война или мир значат только возвышение или упадок фондов — далее этого они ничего не видят. Торгаш есть существо, по натуре своей пошлое, дрянное, низкое и презренное, ибо он служил Плутусу, а этот бог ревнивее всех других богов и больше их имеет право сказать: кто не за меня, тот против меня. Он требует себе человека всего, без раздела, и тогда щедро награждает его; приверженцев же неполных он бросает в банкрутство, а потом в тюрьму, а наконец в нищету.

    Торгаш — существо, цель жизни которого —нажива, поставить пределы этой наживе невозможно. Она, что морская вода: не удовлетворяет жажды, а только сильнее раздражает её. Торгаш не может иметь интересов, не относящихся к его карману. Для него деньги не средство, а цель, и люди — тоже цель; у него нет к ним любви и сострадания, он свирепее зверя, неумолимее смерти, он пользуется всеми средствами, детей заставляет гибнуть в работе на себя, прижимает пролетария страхом голодной смерти (т. е. сечет его голодом, по выражению одного русского помещика, с которым я встретился в путешествии), снимает за долг рубище с нищего, пользуется развратом, служит ему и богатеет от бедняков»[3, т. 12, с. 449-450].

     

    Ещё более выразительно высказывал своё негативное отношение к буржуазии Герцен. Он получил долгожданный паспорт, дающий право выезда за границу сроком на 6 месяцев – 19 декабря 1846 года. В Париж приезжает 5 марта 1847 года, и уже спустя менее чем через 3 месяца, 3 июня 1847 г., в одном из писем, предназначенных для журнала «Современник» он пишет:

     

    «Буржуазия явилась на сцене самым блестящим образом в лице хитрого, увертливого, шипучего, как шампанское, цирюльника и дворецкого, словом, в лице Фигаро; а теперь она на сцене в виде чувствительного фабриканта, покровителя бедных и защитника притесненных. Во время Бомарше Фигаро был вне закона, в наше время Фигаро – законодатель; тогда он был беден, унижен, стягивал понемногу с барского стола и оттого сочувствовал голоду, и в смехе его скрывалось много злобы; теперь его бог благословил всеми дарами земными, он обрюзг, отяжелел, ненавидит голодных и не верит в бедность, называя её ленью и бродяжничеством. У обоих Фигаро общее, собственно, одно лакейство, но из-под ливреи Фигаро старого виден человек, а из-под чёрного фрака Фигаро нового проглядывает ливрея, и что хуже всего, он не может сбросить её, как его предшественник, она приросла к нему так, что её нельзя снять без его кожи. У нас это сословие не так на виду, в Германии оно одно и есть с прибавкою теологов и ученых, но как-то смиренно, мелко и из рук вон смешно; здесь оно дерзко и высокомерно, корчит аристократов, филантропов и людей правительственных…

    Буржуазия не имеет великого прошедшего и никакой будущности. Она была минутно хороша как отрицание, как переход, как противоположность, как отстаивание себя. Её сил стало на борьбу и на победу; но сладить с победою она не могла: не так воспитана. Дворянство имело свою общественную религию; правилами политической экономии нельзя заменить догматы патриотизма, предания мужества, святыню чести…

    Наследник блестящего дворянства и грубого плебеизма, буржуа соединил в себе самые резкие недостатки обоих, утратив достоинства их»[9, т. 5, с. 33-34].

     

    Герцен не понаслышке знал о капитализме. Он объехал Западную Европу и побывал в капиталистической Мекке того времени – Англии. Ему было, что и с чем сравнивать. Имея собственную голову, находясь за границей, он довольно скоро воочию обнаружил, что хрен редьки не слаще; что обещанный капиталистами рай не распространяется на массы, а только на самих капиталистов; что положение пролетариата Западной Европы значительно тяжелее, чем российского крестьянина. Спустя ещё год и четыре месяца пребывания за границей, 17 (5) октября 1848 года Герцен пишет Огарёву Н. П. из Парижа:

     

    «Теперь возьми ты любую точку старой Европы и любую сторону новых учений – ты увидишь их антагонизм и отсюда или необходимость Византии, или нашествия варваров – варварам нет нужды приходить из дремучих лесов и неизвестных стран – они готовы дома. Так как в природе удивительная спетость, то нравственное падение старой цивилизации совпало с началом роковой борьбы. Всё мелко в ней, литература и художества, политика и образ жизни, всё неизящно – это признак смерти – всё смутно и жалко» [9, т. 23, с. 106].

     

    ХОЖДЕНИЕ В НАРОД

     

    В 50-60 гг. XIX века Россия жила ожиданием революции. В январе 1850 г. Чернышевский делает запись в дневнике:

     

    «Вот мой образ мысли о России: неодолимое ожидание близкой революции и жажда её»[37, т. 1, с. 356-357].

     

    В начале 1861 года Чернышевский разоблачает антикрестьянский характер царской реформы отмены крепостного права. В работе «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» он пишет:

     

    «Просто сказать всех в нищие поворотят помещики по царскому указу» [37, т. 7, с. 519].

     

    Показывая истинную роль царя в крестьянских бедах, Чернышевский продолжал:

     

    «Сам-то он кто такой, коли не тот же помещик? Удельные-то крестьяне чьи же? Ведь они его крестьяне крепостные. Да и вас-то в крепостные помещикам все цари же отдали… Вы у помещиков крепостные, а помещики у царя слуги, он над ними помещик. Значит, что он, что они – всё едино. А сами знаете, собака собаку не есть. Ну, царь и держит барскую сторону. А что манифест да указы выпустил, будто волю вам даст, так он только для обольщения сделал» [37, т. 7, с. 521].

     

    В этой же работе Чернышевский говорит о необходимости готовиться к восстанию и предостерегает от неорганизованных выступлений:

     

    «Что толку-то ежели в одном селе булгу поднять, когда в других сёлах готовности ещё нет? Это значит только дело портить да себя губить»[37, т. 7, с. 524].

     

    Отмена крепостного права не привела к освобождению крестьян, что вызвала взрыв крестьянского протеста. За пять месяцев после отмены крепостного права в стране произошло 1340 массовых выступлений крестьян. Фактически во всех губерниях крестьяне протестовали против «предоставленной» им «свободы». В ряде мест (Казанская и Пензенская губернии) для усмирения крестьян царское правительство использовало крупные воинские подразделения.

     

    «Что нужно народу?» [37, т. 7, с. 524],

     

    – спрашивал Огарев в середине 1861 года, выступая с одноимённой статьёй на страницах 102-го номера журнала «Колокол», и тут же отвечал:

     

    «Очень просто, народу нужна земля да воля» [37, т. 7, с. 524].

     

    Затем, после некоторого размышления в указанной статье, к земле и воле Огарёв добавил «образование». Требование земли и воли крестьянство выдвигало вплоть до победы Великой Октябрьской революции 1917 года. Требование крестьянами земли и воли было столь велико, что именно поэтому одним из двух первых декретов молодой Советской власти, принятыми в один и тот же день, на II Всероссийском съезде Советов 26 октября 1917 года, был «Декрет о земле» подготовленный народниками. В конце рассуждения о том, что нужно народу, Огарёв заключает:

     

    «Шуметь без толку и лезть под пулю вразбивку нечего; а надо молча сбираться с силами, искать людей преданных, которые помогали бы и советом, и руководством, и словом, и делом, и казной, и жизнью, чтоб можно было умно, твёрдо, спокойно, дружно и сильно отстоять против царя и вельмож землю мирскую, волю народную, да правду человеческую»[37, т. 7, с. 856].

     

    В крестьянских волнениях 1861 года Герцен видел «начальный рёв» крестьянского восстания и призывал разночинную молодежь, большей частью изгнанную из университетов за выступления против самодержавия, идти: «В народ!», «К народу!». В статье «Исполин просыпается» он писал:

     

    «В России закрыты университеты — в Польше церкви сами закрылись, оскверненные полицией. Ни света разума, ни света религии! Куда они хотят вести нас впотьмах? Они сошли с ума — долой их с козел, если не хотите с ними грохнуться о землю!

    Но куда же вам деться, юноши, от которых заперли науку?... Сказать вам куда?

    Прислушайтесь — благо тьма не мешает слушать: со всех сторон огромной родины нашей, с Дона и Урала, с Волги и Днепра, растёт стон, поднимается ропот — это начальный рёв морской волны, которая закипает, чреватая бурями, после страшно утомительного штиля. В народ! к народу! — вот ваше место, изгнанники науки, покажите этим Бистромам, что из вас выйдут не подьячие, а воины, но не безродные наемники, а воины народа русского!

    Хвала вам! Вы начинаете новую эпоху, вы поняли, что время шептанья, дальних намеков, запрещённых книг проходит. Вы тайно ещё печатаете дома, но явно протестуете. Хвала вам, меньшие братья, и наше дальнее благословение! О, если б вы знали, как билось сердце, как слёзы готовы были литься, когда мы читали о студентском дне в Петербурге» [37, т. 7, с. 918].

     

    С осени 1861 года идёт процесс укрупнения, объединения и централизации малочисленных и разрозненных революционных организаций. Одним их вдохновителей создания единой революционной организации был Чернышевский. Вплоть до своего ареста он принимал непосредственное участие в образовании общества «Земля и воля» – первой в России массовой организации революционеров с центром в Петербурге и широко разветвленной сетью подразделений по стране. В одной только Москве было 400 членов «Земли и воли».

    В особенности ожидалось всероссийское крестьянское восстание весной 1863 года, на которое была направлена вся деятельность революционеров-шестидесятников. Однако из-за бурного развития событий в Польше, отсутствия единого плана действий и антирусской направленности требований, выдвигаемых польскими повстанцами, народникам не удалость увязать восстание в Польше с общерусской революцией. Тем не менее, они не порывали связи с польскими повстанцами. Непосредственное участие в польском восстании приняли А. А. Потебня и члены его офицерской организации, находясь на территории Польши, вошедшие в конце 1862 года в общество «Земля и воля». Постоянные связи с польскими повстанцами поддерживали Бакунин, Герцен, Огарёв. Они не только освещали в печати происходящие события в Польше, но и оказывали польским повстанцам помощь оружием и добровольцами. Но силы были неравны… Царизму, не без труда, удалось сокрушить польских повстанцев.

    В начале 70-х годах хождение в народ приняло всероссийский характер. Большую роль в этом сыграли Лавровские «Исторические письма», призывавшие интеллигенцию к уплате долга народу, а также Бакунинские призывы «идти в народ» и «к бунту».

    «Исторические письма», написанные Лавровым П. Л. в вологодской ссылке, вышли в свет в 1868-1869 годах, с различными интервалами, в еженедельнике «Неделя». А его статья «По поводу критики на «исторические письма»» была опубликована в 1871 году.

    В центре Лавровских писем – критически мыслящая личность. Исследуя её природу, Лавров приходит к выводу, что она – есть результат деятельности десятков, сотен и тысяч некритически мыслящих людей, т.е. тех, кто по тем или иным причинам занят поиском средств существования – как для себя и своей семьи, так и для критически мыслящей личности.

    Идя дальше, Лавров находит, что мало быть критически мыслящей личностью – необходимо, чтобы она была ещё и деятельной в плане соответствия своему назначению: проводником общественного прогресса. Бездеятельная критически мыслящая личность – худший враг прогресса, а значит – и развития общества, поскольку, несмотря на своё бездействие, она понапрасну расходует энергию десятков, сотен и тысяч людей, обременённых заботой о ней:

     

    «Последние два письма мои, – писал Лавров в пятом письме, – приводят в конце к одному и тому же результату. Обществу угрожает опасность застоя, если оно заглушит в себе критически мыслящие личности. Его цивилизации грозит гибель, если эта цивилизация, какова бы она ни была, сделается исключительным достоянием небольшого меньшинства. Следовательно, как ни мал прогресс человечества, но и то, что есть, лежит исключительно на критически мыслящих личностях: без них он, безусловно, невозможен; без их стремления распространить его – он крайне непрочен. Так как эти личности полагают обыкновенно себя вправе считать развитыми, и так как за их-то именно развитие и заплачена та страшная цена, о которой говорено в последнем письме, то нравственная обязанность расплачиваться за прогресс лежит на них же. Эта уплата, как мы видели, заключается в посильном распространении удобств жизни, умственного и нравственного развития на большинство, во внесении научного понимания и справедливости в общественные формы» [17, с. 45].

     

    Вместе с тем, Лавров приходит к выводу, что всякая, будь то самая выдающаяся, критически мыслящая личность – по историческому значению ничтожна по отношению к тому, кто её кормил, поил, одевал, и т.д., кто обеспечивал её благосостояние:

     

    «Если личность, говорящая о своей любви к прогрессу, не хочет критически пораздумать об условиях его осуществления, то она, в сущности, прогресса никогда не желала, да и не была даже никогда в состоянии искренно желать его. Если личность, сознающая условия прогресса, ждёт, сложа руки, чтобы он осуществился сам собою, без всяких усилий с её стороны, то она – есть худший враг прогресса, самое гадкое препятствие на пути к нему. Всем жалобщикам о разврате времени, о ничтожестве людей, о застое и ретроградном движении следует поставить вопрос: а вы сами, зрячие среди слепых, здоровые среди больных, что вы сделали, чтобы содействовать прогрессу?

    При этом вопросе большинство их ссылается на слабость сил, недостаток таланта, малый круг действия, враждебные обстоятельства, враждебную среду, враждебных людей и т.д. «Какие мы деятели?! – говорят они. – И учили нас – не доучили, и статейку журнальную написать не сумеем, и пророческим красноречием господь обидел, и место по службе ничтожное, а то и никакого нет, и капитала дедушка не оставил, а заработаешь лишь настолько, чтобы сидеть впроголодь. Вот если бы то и другое – капитал, да место большое, да талант, то мы бы себя показали!».

    Я не говорю о тех, которые всю жизнь бьются из-за куска хлеба. В прошлом письме я упомянул о них, и на них не падает ни одного обвинения. Если прогресс прошел над их головами, не дав им даже развития, то они лишь жертвы его. Если их коснулось умственное развитие, если сознание лучшего зажгло в них ненависть ко лжи и злу, но обстоятельства задавили в них всякое проявление этого сознания и ограничили их жизнь заботою о насущном хлебе; если при этом они все-таки сохранили человеческое достоинство, то они своим примером, своим существованием остаются самыми энергическими деятелями прогресса. Перед этими незаметными героями человечества, не совершившими ни одного яркого дела, по историческому значению ничтожны величайшие исторические деятели. Если бы первых не было, то последние никогда не могли бы осуществить ни одного своего начинания» [17, с. 45].

     

    Другим детонатором «хождения в народ» служили Бакунинские призывы «идти в народ» и «к бунту». «Хождение в народ» как общенародное явление нашло своё воплощение в 1873-1875 годах. Его пик приходится на лето 1874 года, прозванное «безумным летом», когда молодёжь, одолеваемая революционной активностью, не желая проводить время в учебной рутине или канцелярии, массово шла в народ, к крестьянам и рабочим, ставя себе целью не столько повышение их образования до осознания ими необходимости своего освобождения от экономического и политического угнетения (таких было не много), сколько с целью непосредственной их подготовки к революционному выступлению.

    Несомненно, предыдущие усилия народников («к топору» Чернышевского, «Идти в народ» Герцена, и др.) подготовили почву для придания «хождению в народ» общероссийского значения. «Исторические письма» Лаврова побудили сотню, тысячу и более критически мыслящих личностей приступить к активным действиям по возврату долга народу. Тем не менее, без бурной деятельности Бакунина в конце 1860-х - начале 1870-х годах – всего этого оказалось бы недостаточно для придания «хождению в народ» той массовости и революционности, которые оно имело. Это тем более вероятно, что Лавров выступал сторонником неготовности русского народа к революции, а потому призывал исключительно к просвещению масс в качестве подготовки к революции на отдалённую перспективу.

    Бакунин считал иначе. Он видел в русском народе прирождённого социалиста, к тому же довольно настрадавшегося и намучившегося, и потому готового вспыхнуть против тирании царизма, как порох от запала. Оставалось найти запал. Отсюда и его призыв «идти в народ».

    В марте 1869 года, в Женеве, Бакунин знакомится с Нечаевым С.Г. С тем самым Нечаевым, которого впоследствии отечественные марксисты во главе с Плехановым и Лениным - «русские ученики», выставят в борьбе с народниками в качестве пугала. В настоящее время трудно сказать, как обстояло дело в действительности. Лично я думаю, что «русские ученики», как и царизм, недобросовестно освещали «Нечаевщину». По крайней мере, стремление и царизма, и «русских учеников» бросить тень на народников – как на сборище негодяев и подонков – несомненно.

    Итак, весной 1869 года многие активисты студенчества, спасаясь от преследования царской охранки за организацию массового выступления Петербургских студентов, бежали за границу. Среди них был и Нечаев. Здесь он встречается с Огарёвым, а через него с Бакуниным.

    Как раз в это время Бакунин намеревался создать в России отделение недавно созданной им организации «Альянс социалистической демократии (или социалистов-революционеров)». Нечаев не только поддержал его в этом, но и за без малого четырёхмесячный срок пребывания с ним под одной крышей убедил его, а заодно и Огарёва, в необходимости наводнения России народнической литературой для поддержания революционной активности. Нечаев был столь убедителен, что Герцен и Огарёв (первый с долей пессимизма, второй полный оптимизма) выделили на реализацию его предприятия половину капитала, оставленного им Бахметьевым для русской пропаганды.

    Летом 1869 года работа закипела вовсю. Бакунин и Огарёв трудились, не покладая рук. Не отставал и Нечаев. Печатный станок заработал на полную мощность. Пропагандистская машина народничества с новой силой заколесила по России. Различными путями сюда стали доставлять написанные Бакуниным, Огарёвым и Нечаевым листовки, статьи и брошюры с призывом к немедленному выступлению против царизма.

    В одной из первых работ того периода «Романов, Пугачёв или Пестель», опубликованной впоследствии в 1868-1869 годах в виде цикла статей «Народное дело», Бакунин, призывая идти в народ, писал:

     

    «Наш долг теперь крепко сомкнуться и единодушно готовиться к делу. Поклясться друг другу не отставать от народа, идти с ним, покуда сил станет. Времени, может быть, осталось немного – употребим его на сближение с народом во что бы то ни стало, дабы он признал нас своими и позволил бы нам спасти хоть несколько жертв. Сойтись с народом, слиться с ним во единую душу и во единое тело – задача трудная, но для нас неизбежная и неотвратимая. Иначе мы будем представителями не народного дела, а только своих тесных кружковых интересов и своих личных страстей, чуждых и противных народу, а потому и преступных, ибо ныне что не служит исключительно делу народному, то преступно. Он один призван к жизни в России, и только что с ним и что за него, то лишь имеет право на жизнь, то будет иметь силу на жизнь. Вне его нет русской силы, и лишь только соединившись с ним, мы можем вырваться из бессилия. Вот почему мы должны сойтись с народом во что бы то ни стало. Важнее этого для нас нет теперь другого вопроса.

    Как с ним сойтись? Путь к достижению цели один: искренность, правда. Если вы не обманываете ни его, ни себя, когда говорите о своих стремлениях к народу, то вы найдёте дорогу в душу и в веру его. Любите народ, он вас полюбит, живите с ним, и он пойдёт за вами, и вы будете сильны его силою. Народ наш умён, он скоро узнает своих друзей, когда у него будут друзья действительные. Формулировать общее правило – известный приём для сближения с народом, нет возможности: всё это было бы мертво и сухо, потому что было бы ложно. Живое дело должно вытекать из живого ума и из живого сердца.

    Вас много, и вы рассеяны по всей Русской земле. Пусть каждый из вас, служа общему делу, идёт к народу по-своему, но пусть каждый идёт прямо и искренно, без хитрости, без обмана, пусть каждый несёт в дар ему и весь ум, и всё сердце, и чистую, крепкую волю служить ему. Пусть каждый свяжет судьбу свою с его судьбою. Пусть каждый молодой человек перевоспитает себя в среде народной... И вы сделаетесь тогда, без сомнения, людьми народными.

    <pre>Подвиг нелегкий, но зато высокий и стоящий жертв: подвиг повивания новорождающегося русского мира! Кому он кажется противен, тот лучше не берись за русское дело. Для того есть приют под знаменем доктринёров. Путь наш труден. Отсталых, испуганных и усталых будет ещё много... Но мы, друзья, выдержим до конца, и безбоязненно, твёрдым шагом пойдём к народу, а там, когда с ним сойдёмся, помчимся вместе с ним, куда вынесет буря» [1, с. 344-345].</pre>

     

    Осенью 1869 года Нечаев под чужим именем возвращается в Россию с мандатом в руках от Бакунина. Последний, по рекомендации Огарёва написал сей мандат от руки и скрепил его личной подписью.

    Перед Нечаевым стояла задача установления связи с существующими революционно направленными организациями и создание новых. Что из этого вышло, другой вопрос. В данном случае важно отметить, что нечаевский вояж по России принёс успех распространению по стране бакунинского бунтарского духа. В немалой степени этому способствовал и бакунинский мандат, который Нечаев с удовольствием демонстрировал при всяком удобном случае, в качестве дополнительного аргумента своего полномочия.

    Не умаляя способности, роли и значения Лаврова, Огарёва и Нечаева в придании «хождению в народ» всероссийского значения, Бакунина следует признать первым среди равных. Его резкие смелые мысли о ворах, разбойниках и бродягах буквально всколыхнули россиян:

     

    «Разбой, – писал Бакунин в работе «Постановка революционного вопроса», вышедшей в свет летом 1869 года среди прочих агитационных материалов направленных в Россию, – одна из почётнейших форм русской народной жизни. Разбойник – это герой, защитник, мститель народный; непримиримый враг государства и всякого общественного и гражданского строя, установленного государством; боец на жизнь и на смерть против всей чиновно-дворянской и казённо-поповской цивилизации... Кто не понимает разбоя, тот ничего не поймёт в русской народной истории. Кто не сочувствует ему, тот не может сочувствовать русской народной жизни, и нет в нём сердца для вековых неизмеримых страданий народных. Тот принадлежит к лагерю врагов – к лагерю сторонников государства... Лишь в разбое доказательство жизненности, страсти и силы народа... Разбойник в России настоящий и единственный революционер, – революционер без фраз, без книжной риторики, революционер непримиримый, неутомимый и неукротимый на деле, революционер народно-общественный, а не политический и не сословный... Разбойники в лесах, в городах, в деревнях, разбросанные по целой России и разбойники, заключенные в бесчисленных острогах империи, – составляют один, нераздельный, крепко связанный мир – мир русской революции. В нём, и в нём только одном, существует издавна настоящая революционная конспирация. Кто хочет конспирировать не на шутку в России, кто хочет революции народной, тот должен идти в этот мир... Следуя пути, указываемому нам ныне правительством, изгоняющим нас из академий, университетов и школ, бросимся, братцы, дружно в народ, в народное движение, в бунт разбойничий и крестьянский и, храня верную крепкую дружбу между собой, сплотим в единую массу все разрозненные мужицкие [крестьянские] взрывы. Превратим их в народную революцию, осмысленную, но беспощадную» [10, с. 287-288].

     

    Яркие образы и пламенные призывы Бакунина сойтись с народом, слиться с ним во единую душу и во единое тело, идти в народ, организовывать бунты, где только можно, и превращать разрозненные взрывы народного гнева в единый большой взрыв под названием «народная революция» придали «хождению в народ» реальные очертания. Имея за плечами без малого 30-ти летний опыт пропаганды народничества в России, Германии, Италии, Франции и др. странах, Бакунин пришёл к выводу о невозможности организации революции в России на современном этапе без поднятия всенародного бунта. Нужны были люди способные повести за собой разрозненные массы и объединить их в единое целое. Он полагал, и не без основания, что ничего не стоит поднять любую деревню. В своих работах того времени, обращаясь к молодёжи, он внушал ей веру в глубокую и неистощимую революционность крестьян в борьбе с царизмом. То там, то здесь вспыхивающие выступления крестьян указывали на верность данного положения. Хотя с 1863 года выступления крестьян и пошли на убыль, ведя счёт не на тысячи и сотни (в одном 1861 году их было 1889), а на десятки: в 1864 году произошло 156 выступлений крестьян, в 1865 году – 135, в 1866 году – 91, в 1867 году – 68, в 1868 году – 60, в 1869 году – 65, – недовольства крестьян не убавилось. Затуханию крестьянских выступлений способствовало обескровливание крестьян. Достаточно сказать, что с 1857 по 1863 год при подавлении выступлений крестьян царскими войсками – было физически уничтожено более 100 тысяч энергичных крестьян. Кроме того, оставшихся в живых после расправы на поле боя крестьян активистов бросали в тюрьмы, ссылали на каторгу, вешали и расстреливали. Стоит ли после этого удивляться тому, что изрядно потрёпанным крестьянством овладевала апатия.

    Высказав мысль о бунте, разбойнике революционере – Бакунин задел живительные струны русского народа, всколыхнул в нём память о наличии у него крайнего метода по отстаиванию своих интересов, выручавшего в куда более трудные времена, придал ему уверенность, силу и осознание правоты своего дела. Объясняя свой выбор обратившемуся к нему за разъяснениями Нечаеву, Бакунин писал:

     

    «<...> Первая обязанность, назначение и цель тайной организации: пробудить во всех общинах сознание их неотвратимой солидарности и тем самым возбудить в русском народе сознание могущества – одним словом, соединить множество частных крестьянских бунтов в один общий – всенародный бунт. Одним из главных средств к достижению этой последней цели, по моему глубокому убеждению, может и должно служить наше вольное всенародное казачество, бесчисленное множество наших святых и не святых бродяг, богомолов, бегунов, воров и разбойников – весь этот широкий и многочисленный подземельный мир, искони протестовавший против государства и государственности, и против немецко-кнутовой цивилизации. Это было высказано в безыменном листке «Постановка революционного вопроса» и вызвало у всех наших порядочников и тщеславных болтунов, принимающих свою доктринерскую византийскую болтовню за дело, вопль негодования. А между тем – это совершенно справедливо, и подтверждается всею нашею историею. Казачий, воровско-разбойнический и бродяжнический мир играли именно эту роль совокупителя и соединителя частных общинных бунтов и при Стеньке Разине и Пугачеве; народные бродяги – лучшие и самые верные проводники народной революции, приуготовители общих народных волнений, этих предтеч всенародного восстания, а кому не известно, что бродяги при случае легко обращаются в воров и разбойников. Да кто же у нас не разбойник и не вор? Уж не правительство ли? Или наши казённые и частные спекуляторы и дельцы? Или наши помещики, наши купцы? Я, со своей стороны, ни разбоя, ни воровства, ни вообще никакого противочеловеческого насилия не терплю, но признаюсь, что если мне приходится выбирать между разбойничеством и воровством восседающих на престоле или пользующихся всеми привилегиями и между народным воровством и разбоем, то я без малейшего колебания принимаю сторону последнего, нахожу его естественным, необходимым, и даже в некотором смысле законным. Народно-разбойничий мир, признаюсь, с точки зрения истинно человеческой, далеко, далеко не красив. Да что же красиво в России? Разве может быть что-нибудь грязнее нашего порядочного чиновно- или мещанско-цивилизованного и чистоплотного мира, скрывающего под своими западно-гладкими формами самый страшный разврат мысли, чувства, отношений и действий! Или, в самых лучших случаях, – безотрадную и безвыходную пустоту. В народном разврате есть, напротив, природа, сила, жизнь, есть, наконец, право многовековой исторической жертвы; есть могучий протест против коренного начала всякого разврата, против Государства – есть, поэтому, возможность будущего. Вот почему я беру сторону народного разбоя и вижу в нём одно из самых существенных средств для будущей народной революции в России.

    Я понимаю, что это может привести в негодование чистоплотных или даже нечистоплотных идеалистов наших – идеалистов всякого цвета, от Утина до Лопатина, воображающих, что они могут насильственным образом, посредством искусственной тайной организации – навязать народу свою мысль, свою волю, свой образ действий. Я в эту возможность не верю, а убеждён, напротив, что при первом разгроме всероссийского государства, откуда бы он ни произошёл, народ подымется не по утинскому, не по лопатинскому и даже не по вашему идеалу, а по своему, что никакая искусственная конспирационная сила не будет в состоянии воздержать или даже видоизменить его самородного движения, – ибо никакая плотина не в состоянии воздержать бунтующего океана. Вы все, мои милые друзья, полетите, как щепки, если не сумеете плыть по народному направлению, – уверен, что при первом крупном народном восстании бродяжнически-воровской и разбойнический мир, глубоко вкоренённый в нашу народную жизнь и составляющий одно из её существенных проявлений, тронется – и тронется могущественно, а не слабо.

    Хорошо ли это или дурно, это факт несомненный и неотвратимый, и кто хочет действительно русской народной революции, кто хочет служить ей, помогать ей, организовать её не на бумаге только, а на деле, тот должен знать этот факт; мало того, тот должен считаться с ним, не стараясь его обходить, и встать к нему в сознательно-практическое отношение, уметь употребить его как могучее средство для торжества революции. Тут чистоплотничать нечего. Кто хочет сохранить свою идеальную и девственную чистоту, тот оставайся в кабинете, мечтай, мысли, пиши рассуждения или стихи. Кто же хочет быть настоящим революционным деятелем в России, тот должен сбросить перчатки; потому что никакие перчатки его не спасут от несметной и всесторонней русской грязи. Русский мир, государственно-привилегированный и всенародный мир – ужасный мир. Русская революция будет несомненно ужасная революция. Кто ужасов или грязи боится, тот отойди и от этого мира, и от этой революции; кто же хочет служить последней, тот, зная на что он идёт, укрепи свои нервы и будь готов ко всему.

    Употребить разбойничий мир как орудие народной революции, как средство для совокупления и для разобщения частных общинных бунтов – дело нелегкое; я признаю его необходимость, но вместе с тем вполне сознаю свою полнейшую неспособность к нему. Для того чтобы его предпринять и довести его до конца, надо быть самому вооруженным крепкими нервами, богатырскою силою, страстным убеждением и железною волею. В ваших рядах могут найтись такие люди. Но люди нашего поколения и нашего воспитания к нему не способны. Идти к разбойникам – не значит – самому сделаться разбойником и только разбойником, не значит – делить с ними все их неспокойные страсти, бедствия, часто гнусные цели, чувства, действия – но значит – дать им новую душу и возбудить в них другую, всенародную цель – у этих диких и до жестокости грубых людей натура свежая, сильная, непочатая и неистощённая и, следовательно, открыта для живой пропаганды, если пропаганда, разумеется, живая, а не доктринёрская, посмеет и сумеет подойти к ним. Об этом предмете я готов сказать ещё много, если только придётся мне продолжать с Вами эту переписку...» [10, с. 289 -291].

     

    В дальнейшем Бакунин не раз публично высказывался на эту тему, множа своих сторонников.

    В 1873 году Бакунин, освободившейся с подачи Нечаева от необходимости продолжения начатого им перевода первого тома «Капитала» Маркса, обогатил сокровищницу народничества опубликовав свою книгу «Государственность и анархия», которая, как, впрочем, и остальные его произведения (и не только его, но и произведения других основоположников народничества) до сих пор не оценена должным образом по причине замалчивания бывшими правителями России – помещиками и нарождающимися капиталистами, с одной стороны, и недобросовестного освещения «русскими учениками» – с другой. Очевидно, Бакунин планировал продолжение «Государственности и анархии» в виде второй книги, но заевшая текучка вынудила его ограничиться двумя «Прибавлениями» к ней – из-за неотложности скорейшего, наиболее полного выражения им своих взглядов на уже изложенные задачи революционного движения в России. Особый интерес здесь, в свете вышесказанного, представляет «Прибавление А».

     

    «Каждая община, – писал Бакунин в «Прибавление А», – составляет в себе замкнутое целое, вследствие чего, и это составляет одно из главных несчастий в России, – ни одна община не имеет, да и не чувствует надобность иметь с другими общинами никакой самостоятельной органической связи. Соединяются же они между собою только посредством царя-батюшки, только в его верховной, отеческой власти.

    Мы говорим, что это большое несчастье. Понятно, что такое разъединение бессилит народ и обрекает все его бунты, почти всегда местные и бессвязные, на неизбежное поражение – и тем самым упрочивает торжество деспотической власти. Значит, одною из главных обязанностей революционной молодёжи должно быть установление всеми возможными средствами и во что бы то ни стало живой бунтовской связи между разъединенными общинами. Задача трудная, но не невозможная, так как история указывает нам, что в смутные времена, напр., в лжедмитриевской междуусобице, в стенько-разинской и пугачевской революции, а также и в новгородском бунте, в начале царствования императора Николая, – сами общины, собственным движением, стремились к установлению этой спасительной связи.

    Число общин несметно, а общий их царь-батюшка стоит над ними слишком высоко, только немножко ниже господа бога, для того чтобы ему управиться лично со всеми. Ведь сам господь бог для управления миром нуждается в службе бесчисленных чинов и сил небесных, серафимов, херувимов, архангелов, ангелов шестикрылых и простокрылых, тем более царь не может обойтись без чиновников. Ему нужна целая военная, гражданская, судебная и полицейская администрация. Таким образом, между царем и народом, между царем и общиною становится государство военное, полицейское, бюрократическое и неизбежным образом строго централизованное.

    Таким образом, воображаемый царь-отец, попечитель и благодетель народа помещён высоко-высоко, чуть ли не в небесную даль, а царь настоящий, царь-кнут, царь-вор, царь-губитель, государство, – занимает его место. Из этого вытекает, естественно, тот странный факт, что народ наш в одно и то же время боготворит царя воображаемого, небывалого и ненавидит царя действительного, осуществлённого в государстве.

    Народ наш глубоко и страстно ненавидит государство, ненавидит всех представителей его, в каком бы виде они перед ним ни являлись. Недавно ещё ненависть его была разделена между дворянами и чиновниками, и иногда даже казалось, что он ненавидит первых ещё более, чем последних, хотя, в сущности, он их ненавидит равно. Но с тех пор как вследствие упразднения крепостного права дворянство стало видимо разоряться, пропадать и обращаться к своему первоначальному виду исключительно служебного сословия, народ обнял его в своей общей ненависти ко всему чиновному сословию. Нужно ли доказывать, до какой степени ненависть его законна!

    Государство окончательно раздавило, развратило русскую общину, уже и без того развращенную своим патриархальным началом. Под его гнётом само общинное избирательство стало обманом, а лица, временно избираемые самим народом, – головы, старосты, десятские, старшины, – превратились, с одной стороны, в орудия власти, а с другой, в подкупленных слуг богатых мужиков-кулаков. При таких условиях последние остатки справедливости, правды, простого человеколюбия должны были исчезнуть из общин, к тому же разоренных государственными податями и повинностями и до конца придавленных начальственным произволом. Более чем когда-нибудь разбой остался единственным выходом для лица, а для целого народа – всеобщий бунт, революция….

    Главный недостаток, парализирующий и делающий до сих пор невозможным всеобщее народное восстание в России, это замкнутость общин, уединение и разъединение крестьянских местных миров. Надо во что бы то ни стало разбить эту замкнутость и провести между этими отдельными мирами живой ток революционерной мысли, воли и дела Надо связать лучших крестьян всех деревень, волостей и по возможности областей, передовых людей, естественных революционеров из русского крестьянского мира между собою и там, где оно возможно, провести такую же живую связь между фабричными работниками и крестьянством. Эта связь не может быть другою как личною. Нужно, соблюдая, разумеется, притом, самую педантическую осторожность, чтобы лучшие или передовые крестьяне каждой деревни, каждой волости и каждой области знали таких же крестьян всех других деревень, волостей, областей.

    Надо убедить прежде всего этих передовых людей из крестьянства, а через них если не весь народ, то по крайней мере значительную и наиболее энергичную часть его, что для целого народа, для всех деревень, волостей и областей в целой России, да также и вне России, существует одна общая беда, а потому и одно общее дело. Надо их убедить в том, что в народе живёт несокрушимая сила, против которой ничто и никто устоять не может; и что если она до сих пор не освободила народа, так это только потому, что она могуча только когда она собрана и действует одновременно, везде, сообща, заодно, и что до сих пор она не была собрана. Для того же, чтобы собрать её, необходимо, чтобы сёла, волости, области связались и организовались по одному общему плану и с единою целью всенародного освобождения. Для того же чтобы создалось в нашем народе чувство и сознание действительного единства, надо устроить род народной печатной, литографированной, писаной или даже изустной газеты, которая бы немедленно извещала повсюду, во всех концах, областях, волостях и сёлах России о всяком частном народном, крестьянском или фабричном бунте, вспыхивающем то в одном, то в другом месте, а также и о крупных революционных движениях, производимых пролетариатом Западной Европы, для того чтобы наш крестьянин и наш фабричный работник не чувствовал себя одиноким, а знал бы, напротив, что за ним под тем же гнётом, но зато и с тою же страстью и волею освободиться, стоит огромный, бесчисленный мир всеобщего взрыва чернорабочих масс.

    Такова задача и, скажем прямо, таково единственное дело революционной пропаганды. Каким образом это дело должно быть совершено нашею молодёжью – печатным образом рассказывать неудобно.

    Скажем только одно: русский народ только тогда признает нашу образованную молодёжь своею молодёжью, когда он встретится с нею в своей жизни, в своей беде, в своем деле, в своем отчаянном бунте. Надо, чтобы она присутствовала отныне не как свидетель, но как деятельная и передовая, себя на гибель обрекшая соучастница, повсюду и всегда, во всех народных волнениях и бунтах, как крупных, так и самых мелких. Надо, чтобы действуя сама по строго обдуманному и положительному плану и подвергая в этом отношении все свои действия самой строгой дисциплине, для того чтобы создать то единодушие, без которого не может быть победы, она сама воспиталась и воспитала народ не только к отчаянному сопротивлению, но также и к смелому нападению.

    В заключение прибавим ещё одно слово. Класс, который мы называем нашим умственным пролетариатом и который у нас уже в положении социально-революционном, т.е. просто-напросто отчаянном и невозможном, должен теперь проникнуться сознательною страстью социально-революционного дела, если он не хочет погибнуть постыдно и втуне, этот класс призван ныне быть приуготовителем, т.е. организатором народной революции. Для него нет другого выхода. Он мог бы, правда, благодаря полученному им образованию, стремиться достать какое-нибудь более или менее выгодное местечко в рядах уже чересчур переполненных и чрезвычайно негостеприимных грабителей, эксплуататоров и притеснителей народа. Но, во-первых, таких мест всё остаётся меньше и меньше, так что они достижимы только для самого малого количества. Большинство останется только со срамом измены и погибнет в нужде, в пошлости и подлости. Мы же обращаемся только к тем, для которых измена немыслима, невозможна.

    Порвавши безвозвратно все связи с миром эксплуататоров, губителей и врагов русского народа, они должны смотреть на себя, как на капитал драгоценный, принадлежащий исключительно делу народного освобождения, как на такой капитал, который должен тратить себя лишь на пропаганду народную, на постепенное возбуждение и на организацию всенародного бунта» [35, с. 38-55].

     

    Здесь целая программа революционных действий. Вплоть до создания единой общероссийской газеты – идеи, которую «русские ученики» незаслуженно приписали себе в лице Ленина. Бакунин не просто указал что делать, но и как делать. Взамен интеллигентского «отдать долг народу», с ярко выраженным упором на развитие прогресса в целях облегчения, улучшения общественной жизни, трактуемого многими как призыв к созданию новых машин и оборудования, – Бакунин дал чёткую картину переустройства общества. И не отдалённого будущего, а современного, настоящего.

    Бакунинский призыв «идти в народ» в сочетании с бунтарской проповедью нашёл широкий отклик, особенно среди молодёжи. Повсюду стали появляться революционные кружки, объединённые идеей идти в народ с тем, чтобы бунтовать его. В 1869 году сформировался кружок «Чайковцев», в 1872 году – кружок «Долгушенцев», в 1874 году – кружок «москвичей», и др. кружки общероссийского значения. Точную характеристику происходящего в те года дал «чайковец» С.М. Крачевский, в 1875 году, в письме к Лаврову по поводу содержания выпускавшейся им газеты «Вперёд», где тот выступал с осуждением Бакунинского призыва «идти в народ» и «бунтовать» его:

     

    «Чтобы руководить революционным органом нужно иметь революционный инстинкт. У Вас этого инстинкта нет. Вы человек мысли, а не страсти, ну, а этого недостаточно, Ваша партия – партия «слова», мы же хотим «дела»… Мы хотим действия более решительного, мы хотим непосредственного восстания, бунта… В ваше словоговорение мы не верим, это одно толчение воды в ступе» [12, с. 55, 58].

     

    Несмотря на отсутствие единства среди народников по вопросу «Как делать?» (например Герцен, Лавров и другие не одобряли упор Бакунина на разбойников и бродяг) – они были едины в том, что делать: идти в народ!

    Только по официальным данным пропагандой народников за свержение царизма и строительство социализма, минуя капитализм, было охвачено 37 губерний Европейской части России. Члены кружка «чайковцев», «долгушенцев», «москвичей» и общества «Земля и воля» (созданного вторично в Петербурге в 1876 году, первое самораспустилось в 1864 году) вели агитационную работу не только и не столько среди городского населения, сколько среди крестьян. На смену летучей пропаганде первых лет «хождения в народ» пришла оседлая пропаганда. Анализируя опыт «хождения в народ» 1873-1875 гг., общество «Земля и воля» пришло к выводу о необходимости создания в деревне постоянных поселений революционеров под видом писарей, учителей, фельдшеров и т.д. О размахе «хождения в народ» можно судить по тому факту, что только по «делу 193-х» (одному из многих судебных процессов учиненных царизмом над участниками «хождения в народ»), длившемуся с 18 октября 1877 по 23 января 1878 года, было арестовано свыше 4 тыс. человек.

    С подачи «русских учеников» «хождение в народ» в современной литературе принято считать провальным. Кое-кто не на шутку ставит народникам в вину жертвы «хождения в народ», дескать, бедный студент, попавшийся в жернова царского правосудия по обвинению в пропаганде идей народничества, мог стать великим математиком…

    Такой взгляд на историю «хождения в народ» категорически не соответствует действительности. Результат «хождения в народ» исключительно положителен и в краткосрочном, и в долгосрочном плане. В последнем, в особенности. Это явление ещё не до конца изучено, ему ещё только предстоит занять достойное первое место среди явлений подобного рода. Так называемая средневековая Эпоха Возрождения, когда десяток-другой учёных разных стран и народов, проживавших в различные времена, говорили о защите достоинства человека, необходимости освобождения его разума и воли от сковывающих их пут, о красоте, свободе личности, единстве духовного и телесного, или Культурная революция в Китае и даже массовый Кульпросвет Советского Союза – меркнут перед «хождением в народ». Ибо осуществлялись не в отрыве, а в рамках выбранной деятельности; не вопреки, а в соответствии, если и не пожеланием, то непротивлением верхов. Где это было видано, чтобы десятки, сотни тысяч состоятельных людей тайком, под страхом наказания, добровольно организовывали различные мастерские и зачастую после учёбы в вузах или службы в канцелярии обучались ремеслу крестьян и рабочих с тем, чтобы в один прекрасный день всё бросить и пойти к ним, оказаться рядом с крестьянами и рабочими, и рискуя жизнью поделиться с ними своими знаниями, помочь им подняться с колен? Только в России.

     

    ОТ ПОЛИТИЧЕСКИХ КРУЖКОВ И ОБЩЕСТВ К ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ. ЗАРОЖДЕНИЕ В РОССИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ

     

    В августе 1879 года на II съезде «Земли и воли» произошёл окончательный раскол этой организации на «деревенщиков» – сторонников самодостаточности пропагандистской работы в деревне (куда, кстати сказать, входили будущие перебежчики на сторону марксизма, первые русские ученики Маркса и Энгельса - Плеханов Г. В., Игнатова В. Н., Засулич В. И., Дейч Л. Г. и Аксельрод П. Б.), и на «политиков» – сторонников активизации политической борьбы. После распада «Земли и воли» «деревенщики» составили общество «Чёрный передел», а «политики» – партию «Народная воля».

    Первой политической партией в России стала организация народников под названием «Народная воля». Партия «Народная воля» имела единый орган управления – Исполнительный комитет, куда входили Михайлов А. Д., Квятковский А. А., Желябов А. И., Перовская С. Л., Фигнер В. Н., Морозов Н. А., Фроленко М. Ф., Тихомиров Л. А., Баранников А. И., Якимова А. В., Ошанина М. Н. и др., а также одноимённый центральный печатный орган «Народная воля». Партия «Народная Воля» была Всероссийской организацией. Достаточно сказать, что в 1879-1883 годах народовольческие группы подконтрольные Исполнительному комитету «Народной воли» находилось более, чем в 50 городах России.

    Основные положения партии «Народная воля» характеризующие её идеологическую принадлежность, цели, задачи и направление деятельности изложены в «Программе Исполнительного Комитета» и «Подготовительной работе партии». Стоит особо отметить, что помимо общеизвестных требований народничества прошлого Программа партии «Народная воля» впервые в истории России содержала требование созыва Учредительного собрания.

     

    I. «Программа Исполнительного Комитета1

    А.

    По основным своим убеждениям мы — социалисты и народники. Мы убеждены, что только на социалистических началах человечество может воплотить в своей жизни свободу, равенство, братство, обеспечить общее материальное благосостояние и полное всестороннее развитие личности, а стало быть, и прогресс. Мы убеждены, что только народная воля может санкционировать общественные формы, что развитие народа прочно только тогда, когда оно идёт самостоятельно и свободно, когда каждая идея, имеющая воплотиться в жизнь, проходит предварительно через сознание и волю народа. Народное благо и народная воля — два наших священнейших и неразрывно связанных принципа.

    1)     Вглядываясь в обстановку, среди которой приходится жить и действовать народу, мы видим, что народ находится в состоянии полного рабства экономического и политического. Как рабочий — он трудится исключительно для прокормления и содержания паразитных слоев; как гражданин — он лишен всяких прав; вся русская действительность не только не соответствует его воле, но он даже не смеет её высказывать и формулировать, он не имеет возможности даже думать о том, что для него хорошо и что дурно, и самая мысль о какой-то воле народа считается преступлением против существующего порядка. Опутанный со всех сторон, народ доводится до физического вырождения, до отупелости, забитости, нищенства, — до рабства во всех отношениях.

    2)     Над закованным в цепи народом мы замечаем облегающие его слои эксплуататоров, создаваемых и защищаемых государством. Мы замечаем, что это государство составляет крупнейшую в стране капиталистическую силу, что оно же составляет единственного политического притеснителя народа, что благодаря ему только могут существовать мелкие хищники. Мы видим, что этот государственно-буржуазный нарост держится исключительно голым насилием: своей военной, полицейской и чиновничьей организацией, совершенно так же, как держались у нас монголы Чингис-хана. Мы видим совершенное отсутствие народной санкции этой произвольной и насильственной власти, которая силою вводит и удерживает такие государственные и экономические принципы и формы, которые не имеют ничего общего с народными желаниями и идеалами.

    3)     В самом народе мы видим ещё живыми, хотя всячески подавляемыми, его старые, традиционные принципы: право народа на землю, общинное и местное самоуправление, зачатки федеративного устройства, свобода совести и слова. Эти принципы получили бы широкое развитие и дали бы совершенно новое направление в народном духе всей нашей истории, если бы только народ получил возможность жить и устраиваться так, как хочет, сообразно со своими собственными наклонностями.

    В.

    1)     Поэтому мы полагаем, что, как социалисты и народники, мы должны поставить своей ближайшей задачей — снять с народа подавляющий его гнет современного государства, произвести политический переворот с целью передачи власти народу. Этим переворотом мы достигнем: во-1-х, того, что развитие народа отныне будет идти самостоятельно, согласно его собственной воле и наклонностям: во-2-х, того, что в нашей русской жизни будут признаны и поддержаны многие чисто социалистические принципы, общие нам и народу.

    2)     Мы полагаем, что народная воля была бы достаточно хорошо высказана и проведена учредительным собранием, избранным свободно, всеобщей подачей голосов, при инструкциях от избирателей. Это, конечно, далеко не идеальная форма проявления народной воли, но единственно в наше время возможная на практике, и мы считаем нужным поэтому остановиться именно на ней.

    3)     Таким образом, наша цель: отнять власть у существующего правительства и передать её учредительному собранию, составленному, как сейчас сказано, которое должно пересмотреть все наши государственные и общественные учреждения и перестроить их, согласно инструкциям своих избирателей.

    Г.

    Подчиняясь вполне народной воле, мы тем не менее, как партия, сочтём долгом явиться перед народом со своей программой. Её мы будем пропагандировать до переворота, её мы будем рекомендовать во время избирательной агитации, её мы будем защищать в учредительном собрании.

    Эта программа следующая:

    1)     постоянное народное представительство, составленное, как выше сказано, и имеющее полную власть во всех общегосударственных вопросах;

    2)     широкое областное самоуправление: обеспеченное выборностью всех должностей, самостоятельностью мира и экономической независимостью народа;

    3)     самостоятельность мира, как экономической и административной единицы;

    4)     принадлежность земли народу;

    5)      система мер, имеющих передать в руки рабочих все заводы и фабрики;

    6)     полная свобода совести, слова, печати, сходок, ассоциаций и избирательной агитации;

    7)     всеобщее избирательное право, без сословных и имущественных ограничений;

    8)     замена постоянной армии территориальной.

    Д.

    Мы будем проводить эту программу и полагаем, что в ней все пункты невозможны один без другого и только в совокупности обеспечивают политическую и экономическую свободу народа и правильное его развитие.

    В виду изложенных целей, деятельность партии располагается в следующих отделах;

    1)     Деятельность пропагаторская и агитационная. Пропаганда имеет своей целью популяризировать во всех слоях населения идею демократического политического переворота, как средство социальной реформы, а также популяризацию собственной программы партии. Критика существующего строя, изложение и уяснение способов переворота и общественной реформы составляют сущность пропаганды.

    Агитация должна стремиться к тому, чтобы со стороны народа и общества заявлялись в наивозможно широких размерах протест против существующего порядка и требование реформ в духе партии, особенно же требование созыва учредительного собрания. Формами протеста могут быть сходки, демонстрации, петиции, тенденциозные адресы, отказ от уплаты податей и пр.

    2)     Деятельность разрушительная и террористическая. Террористическая деятельность, состоящая в уничтожении наиболее вредных лиц правительства, в защите партии от шпионства, в наказании наиболее выдающихся случаев насилия и произвола со стороны правительства, администрации и т. п., — имеет своей целью подорвать обаяние правительственной силы, давать непрерывное доказательство возможности борьбы против правительства, поднимать таким образом революционный дух народа и веру в успех дела и, наконец, формировать годные и привычные к бою силы.

    3)     Организация тайных обществ и сплочение их вокруг одного центра. Организация мелких тайных обществ со всевозможными революционными целями необходима как для исполнения многочисленных функций партии, так и для политической выработки её членов. Но эти мелкие организации, для более стройного ведения дела, особенно же при организации переворота, необходимо должны группироваться вокруг одного общего центра на началах полного слияния или федерального союза.

    4)     Приобретение влиятельного положения и связей в администрации, войске, обществе и народе. Для успешного исполнения всех функций партии в высшей степени важно прочное положение в различных слоях населения. По отношению к перевороту особенно важны администрация и войско. Не менее серьёзное внимание партия должна обратить на народ. Главная задача партии в народе — подготовить его содействие перевороту и возможность успешной борьбы на выборах после переворота, борьбы, имеющей целью проведение чисто народных депутатов. Партия должна приобрести себе сознательных сторонников в наиболее выдающейся части крестьянства, должна подготовить себе активное содействие масс в наиболее важных пунктах и среди наиболее восприимчивого населения. В виду этого, каждый член партии в народе должен стремиться занять такое положение, чтобы иметь возможность защищать крестьянские интересы, помогать их нуждам, приобрести известность честного и благожелательного крестьянству человека и поддерживать в народе репутацию партии, защищать её идеи и цели.

    5)     Организация и совершение переворота. В виду придавленности народа, в виду того, что правительство частными усмирениями может очень надолго сдерживать общее революционное движение, партия должна взять на себя почин самого переворота, а не дожидаться того момента, когда народ будет в состоянии обойтись без неё... Что касается способов совершения переворота*... (*В примечание редакции говорится, что эта часть 5-го пункта не подлежит опубликованию, - очевидно, в целях конспирации, так решили члены Народной воли при публикации– В. К.).

    6)     Избирательная агитация при созвании учредительного собрания. Каким бы путём ни произошёл переворот, — как результат самостоятельной революции, или при помощи заговора, — обязанность партии — способствовать немедленному созыву учредительного собрания и передаче ему власти временного правительства, созданного революцией или заговором. При избирательной агитации партия должна всячески бороться против кандидатуры различных кулаков и всеми силами проводить чисто мирских людей.

     

    Печатается по: Литература партии «Народная Воля» / Издательство Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев. М., 1930. С. 49—51.

    Впервые опубл.: Народная Воля: Социально-революционное обозрение. Год второй. № 3. 1 января 1880 г. С. 5—7.

    1.Программа ИК была выработана в сентябре — начале ноября 1879 г. и являлась в значительной степени плодом коллективного творчества при «первенствующей роли» Тихомирова Л. А. Большинство народовольцев, принимавших участие в обсуждении проектов программ, предпочло текст Тихомирова проекту Морозова Н. А., изданному впоследствии под названием «Террористическая борьба»» [36, с. 416-419].

     

    II. «Подготовительная работа партии1

    Подготовительная работа партии имеет своею задачею развить количество силы, необходимое для осуществления её целей.

    Цели же эти сводятся прежде всего к созданию в ближайшем будущем такого государственного и общественного строя, при котором воля народа сделалась бы единственным источником закона*. Это — ближайшая цель, и лишь по её достижении станет возможною широкая партийная деятельность, имеющая пропаганду и агитацию своими главными средствами.

    Но в стремлении своём к осуществлению этой ближайшей цели, партия становится в необходимость сломить ныне существующую правительственную систему. Этим и должна озаботиться партия прежде всего.

    Уничтожение ныне существующей правительственной системы может произойти, конечно, весьма различными путями. Может быть, напр., одряхлевшее правительство, не дожидаясь восстания, решится пойти на самые широкие уступки народу. Это была бы, так сказать, естественная смерть старого порядка, и тогда, очевидно, силы партии пришлось бы направить уже прямо на деятельность в народных массах, оставивши в стороне нынешние планы. Может быть также, правительство, не сдаваясь вполне, даст, однако, настолько свободную конституцию, что для партии будет выгоднее отсрочить восстание с тем, чтобы, пользуясь свободой действий, возможно лучше организоваться и укрепиться. Но все подобные соображения нисколько не отрицают необходимости теперь, в настоящее время, готовиться к восстанию, ибо, во-первых, всякие уступки, мелкие или крупные, мыслимы со стороны правительства только тогда, если оно будет к этому вынуждено; во-вторых, никаких существенных уступок со стороны правительства может очень легко и не быть (и гораздо вероятнее — не будет); партия же обязана исполнить свои задачи и в этом случае. Поэтому партия должна подготовляться именно к восстанию; если же оно, паче чаяния, окажется излишним, то тем лучше: собранные силы пойдут тогда на мирную работу».

    _________________

    *Это выяснение ближайших задач партии является в то же время ответом на вопрос, что собственно означает название, усвоенное организацией («Народная Воля»). Само собою разумеется, что члены партии не считают себя выразителями и носителями воли народа; но они борются за такой строй, при котором воля народа должна быть определителем всех общественных форм. Поэтому выражение «Народная Воля» является, конечно, самым естественным и удачным девизом этой борьбы (Прим. изд. Кал[ендаря] Щародной] В[оли\ (далее: К. Н. В. — ред.)).

    Печатается по: Литература партии «Народная Воля» / Издательство Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев. М., 1930. С. 305—309.

    Впервые опубл.: Календарь «Народной воли» на 1883 год. Женева, 1883.

    <pre>1 «Подготовительная работа партии» являлась секретной инструкцией, поясняющей разделы «Программы Исполнительного комитета», посвящённые деятельности партии. Предназначенная только «для вполне своих людей», инструкция «имела целью лишь установить в среде организации общую, одинаковую точку зрения на деятельность» {Календарь «Народной воли» на 1883 год. С. 121}» [36, с.420-421].</pre> <pre> </pre>

    Не успел оформиться развод и ещё не высохли чернила на документах II съезда «Земли и воли», как «Чёрный передел» приказал долго жить. Его члены, не сумев наладить дело, самораспустились.

    Иное дело – партия «Народная воля». Её члены – народовольцы, наряду с подготовкой партийных документов активно боролись с самодержавием.

     

    «Война начата не на жизнь, а на смерть… Из этой жестокой схватки нет другого исхода: либо правительство сломит движение, либо революционеры низвергнут правительство», – говорилось в печатном органе партии журнале «Народная воля»» [19, с. 187].

     

    С подачи Плеханова и Ленина в отечественной литературе широко распространено ложное представление о народовольцах. Их рисуют исключительно террористами, словно кроме террора они больше ничем и не занимались. Этому должен быть положен конец. Террор был пусть и самой выпуклой, но всё-таки небольшой частью деятельности народовольцев. К тому же, он практиковался редко, нерегулярно, от случая к случаю. А после неудачного покушения Халтурина на Александра II, народовольцы и вовсе на год с лишним, с февраля 1880 по март 1881 года, приостановили свою террористическую деятельность и всецело занялись подготовкой вооружённого восстания. Их основной деятельностью продолжала оставаться пропаганда народнических идей в деревнях и городах России. Террор служил лишь одним из инструментов наступления на царизм. Но одним террором нельзя поднять народ на восстание. И как бы Плеханов и Ленин не умаляли роль и значение народовольцев, усилия последних во многом способствовали возрастанию активности масс и созданию в России в конце 70-х - начале 80-х годах XIX века революционной ситуации. Так, согласно официальным данным, количество крестьянских выступлений (см. Таб.1) и рабочих стачек (см. Таб.2) было следующим:

     

    Таб.1

    Годы

    1875

    1876

    1877

    1878

    1879

    1880

    1881

    1882

    1883

    1884

    1885

    Число выступлений крестьян

    22

    32

    21

    44

    45

    17

    58

    81

    101

    117

    67

     

    Таб.2

    Годы

    Число стачек

    Количество стачечников

    1877

    9

    3121

    1878

    31

    15341

    1879

    47

    21644

    1880

    21

    15312

    1881

    14

    1111



    Таб.1 и Таб.2 взяты из книги «История СССР, 1861-1917: Учебник для студентов педагогических институтов по спец. «История»/ Под ред. В.Г. Тюкавкина. Москва, «Просвещение», 1989, с. 94, 96.

     

    Нарастание активности масс в период деятельности народовольцев с момента их становления в августе 1879 года по убийство ими царя в марте 1881 года – более чем очевидно. Напомню, в этот период, на протяжении одного года и одного месяца, начиная с февраля 1880 по март 1881 год, народовольцы не вели террористической деятельности. Таковы факты.

    Да, они не сумели перевести революционную ситуацию в стране в революцию. Разве это повод отказывать им в плодотворности их усилий в борьбе с царизмом?

    Что касается терроризма народовольцев, то они не возводили его ни в систематическое, ни в постоянное действо. Более того, они занимались терроризмом не прихоти ради, не от безделья и тем паче не от безысходности, как это представляют «русские ученики», а по необходимости. Деятельность народовольцев всецело обуславливалась сложившимися обстоятельствами, ибо не только они влияли на массы, но и массы влияли на них. Из этого взаимовлияния и складывались их будни: там усилить агитацию, тут пропаганду и т.д., и т.п. К тому же глупо обвинять народовольцев в использовании террора как составной части революционной деятельности. Тем более устами Плеханова и Ленина. Негоже винить народников в лице народовольцев в использовании ими против царизма кроме прочих форм борьбы и такой формы борьбы как терроризм – людям, вырабатывавшим программу своей деятельности, где говорится:

     

    «Стремясь к достижению своих ближайших целей, РСДРП поддерживает всякое оппозиционное и революционное движение, направленное против существующего в России общественного и политического порядка, решительно отвергая в то же время все те реформаторские проекты, которые связаны с каким бы то ни было расширением или упрочением полицейско-чиновничьей опеки над трудящимися классами.

    Со своей стороны РСДРП твёрдо убеждена в том, что полное, последовательное и прочное осуществление указанных политических и социальных преобразований достижимо лишь путём низвержения самодержавия и созыва учредительного собрания, свободно избранного всем народом» [32, с. 423].

     

    Последний абзац в вышеприведённой цитате буквально списан «русскими учениками» из программных документов народовольцев:

     

    «Программные и уставные основы «Народной воли» были изложены в документах: «Программа Исполнительного комитета», «Подготовительная работа партии», «Программа рабочих членов партии «Народная Воля». Народовольцы объявили себя социалистами и народниками. Они провозглашали право народа на землю, выступали за развитие общинных начал и местного самоуправления. Своими ближайшими задачами «Народная воля» считала подготовку политического переворота, свержение самодержавия и передачу власти народу. Воля народа должна быть объявлена в Учредительном собрании, которое, как представлялось народовольцам, – должно и могло быть социалистическим по составу» [19, с. 187].

     

    Революция, в особенности социалистическая революция, не делается в белых перчатках. Первыми, кто осознал это – были основоположники народничества. Нарождение нового справедливого общества (тысячелетнее царство божие), как писал Белинский:

     

    «… утвердится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной и прекраснодушной Жиронды, а террористами — обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов» [3, т. 12, с. 105].

     

    К топору звал Русь Чернышевский в пору революционной ситуации 1859-1861 гг. В «Письме из провинции», снабжённом подписью «Русский человек», авторство которого справедливо приписывается Чернышевскому, говорится:

     

    <pre>«Наше положение ужасно, невыносимо, и только топор может нас избавить, и ничто, кроме топора, не поможет! Эту мысль уже вам, кажется, высказывали, и оно удивительно верно, другого спасения нет. Вы всё сделали, что могли, чтобы содействовать мирному решению дела, перемените же тон, и пусть ваш «Колокол» благовестит не молебну, а звонит набат! К топору зовите Русь. Прощайте и помните, что сотни лет уже губит Русь вера в добрые намерения царей, не вам её поддерживать» [20, с. 535].</pre>

     

    Бакунин в конце 60-х - начале 70 годов XIX века призывал к бунту и неповиновению…

    Не был чужд терроризм и «русским ученикам». Они тоже вели террористические действия. Причём и до и после захвата власти в стране. В 1906 году «русские ученики», стремясь к достижению своих целей, уже не только поддерживали и пользовались услугами всякого оппозиционного и революционного движения, направленного против существующего в России общественного и политического порядка, как они это делали в начале своего становления (см. выше выписку из протокола II съезда РСДРП), но и сами создавали террористические группы, бригады и прочие боевые дружины, возводя индивидуальный терроризм в коллективный терроризм, в котором принимали участие десятки и сотни человек. Если, скажем, народники вели террористическую деятельность исключительно в отношении одиозных фигур самодержавия (полицейского, судьи, градоначальника, министра, и т.д., включая царя), то «русские ученики» ставили во главу своей террористической деятельности не уничтожение отдельной личности, а уничтожение группы лиц, не обезглавливание, например, полицейского участка – посредством убийства начальника полиции, а уничтожение всего полицейского участка – посредством уничтожения как можно большего числа полицейских этого участка. Оно и понятно, создаваемые ими группы в 10-20 и более человек – не требовались для расправы с одним человеком.

    Кроме того, «русские ученики» обогатили террористическую деятельность народников новым направлением, придав ей функцию «захвата денежных средств», проще говоря – грабежа. И всё это под благозвучными вывесками: «партизанские боевые выступления», «партизанские действия», «партизанская борьба» и др. Чтобы не быть голословным привожу целиком резолюцию «русских учеников», принятую ими под названием «Партизанские боевые выступления» весной 1906 года на IV объединительном съезде своей партии:

     

    «4. ПАРТИЗАНСКИЕ БОЕВЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ

    Принимая во внимание:

    1)     что со времени декабрьского восстания почти нигде в России не наступило полного прекращения военных действий, которые выражаются теперь со стороны революционного народа в отдельных партизанских нападениях на неприятеля;

    2)     что такие партизанские действия, неизбежные при наличности двух враждебных вооруженных сил и при разгуле временно-восторжествовавшей военной репрессии, в то же время служат к дезорганизации неприятеля и подготовляют грядущие открытые и массовые вооруженные действия;

    3) что подобные выступления являются также необходимыми для боевого воспитания и военного обучения наших боевых дружин, оказавшихся во время декабрьского восстания во многих местностях практически неподготовленными к новому для них делу, – мы признаём и предлагаем съезду признать:

    1)     что партия должна признать партизанские боевые выступления дружин, входящих в неё или примыкающих к ней, принципиально допустимыми и целесообразными в настоящий период;

    2)     что партизанские боевые выступления должны быть сообразованы по своему характеру с задачей воспитывать кадры руководителей рабочих масс во время восстания и вырабатывать опыт наступательных и внезапных военных действий;

    3)     что главнейшей непосредственной задачей таких выступлений следует признать разрушение правительственного, полицейского и военного аппаратов и беспощадную борьбу с активно-черносотенными организациями, прибегающими к насилию над населением и к запугиванию его;

    4)     что допустимы также боевые выступления для захвата денежных средств, принадлежащих неприятелю, т.е. самодержавному правительству, и для обращения этих средств на нужды восстания, причём необходимо обратить серьёзное внимание на то, чтобы интересы населения были возможно менее нарушаемы;

    5)     что партизанские боевые выступления должны производиться под контролем партии и притом так, чтобы силы пролетариата не растрачивались понапрасну, и чтобы при этом принимались во внимание условия рабочего движения данной местности и настроение широких масс» [33, с. 510-511].

     

    Спустя несколько месяцев Ленин подтвердил незыблемость отношения «русских учеников» к партизанщине:

     

    «Истребительная и беспощадная партизанская борьба с насильниками правительства представляется нам своевременной и целесообразной» [22, т.13, с. 366],

     

    – писал он летом 1906 года.

    Дополнительно можно вспомнить узаконенный "русскими учениками", после прихода их к власти в России, всемирно известный «Красный террор», чтобы отпали всякие сомнения. Только вот дюже надо было «русским ученикам» опорочить народников в глазах россиян – с тем, чтобы занять их место и получить себе их приход, т.е. их сторонников. Вот они и ставили им в вину терроризм, пугали народ народовольцами, расхаживающими по стране с бомбой в кармане.

    После убийства Александра II, 1 марта 1881 года партия «Народная воля» гонимая самодержавием переживала идейный и организационный кризис. Неоднократные попытки возрождения её деятельности на прежнем уровне, - самыми существенными из которых были усилия Лопатина Г. А. (1884), Якубовича П. Ф. (1883—84), Оржиха Б. Д., Богораза В. Г. (последний редактор последнего номера печатного органа народовольцев - газеты «Народная воля»), Штернберга Л. Я. (1885) и Гинсбург С. М. (1889), - не увенчались успехом.

    К концу 80-х годов XIX века основной костяк «Народной воли» практически прекратил своё существование. Участившиеся случаи провалов привели сначала к ослаблению партии «Народная воля», затем к дроблению и созданию новых народнических организаций.

    Систематические аресты, тюрьмы, каторги и казни, которым подвергались царизмом наиболее значимые представители народничества, во-первых, раз за разом лишали народничество самых теоретически грамотных и идеологически стойких представителей, во-вторых, как следствие «во-первых», снизили у подрастающей смены теоретическую грамотность и революционную стойкость. В итоге – господствующее положение в народничестве стало занимать либеральное течение, во главе которого стояли Абрамов Я. В., Воронцов В. П., Даниельсон Н. Ф.,Елисеев Г. З., Кривенко С. Н., Южаков С. Н. и Анненский Н. Ф. Но не это служило главной причиной потери народничеством значения всеобъединяющей и всенаправляющей силы в борьбе с царизмом. Если бы только это, то народничество бы не испытывало особых трудностей по восстановлению своих рядов и укреплению своей организованности и боевитости, свидетельством чему более чем полувековая борьба народников с царизмом не на живот, а на смерть. К слову говоря, такой по продолжительности бескомпромиссной и ожесточенной борьбой не может похвастаться никакая другая организация в мире!

    Убийство народниками Александра II окончательно убедило сторонников царизма в бесперспективности борьбы с народничеством одними только репрессивными мерами. Требовался новый метод, и он вскоре был найден. Сейчас трудно сказать, как, где, кем и когда это было сделано изначально. Одно не вызывает сомнения: после убийства Александра II, царизм, наряду с ужесточением физической расправы над народниками, озаботился ликвидацией влияния идеологии народничества с помощью подконтрольной ему третьей силы. По его замыслу, народники не выдержав двустороннего давления должны были либо перетечь в ряды новых партий и организаций поддерживаемых им и подконтрольных ему, либо оставшись не у дел – сойти на нет. Благо, искать не приходилось. Достаточно было ослабить вожжи, чтобы на народничество хлынул поток западных помоев. Так в 90-х годах XIX века в России появились легальные марксисты.

    Началось такое, что в пору было святых выносить! Особенно после того, как к травле народничества подвязались такие марксисты как Плеханов и Ленин.

     

    ВЫБОР ПУТИ РАЗВИТИЯ РОССИИ

     

    Одним из коренных расхождений народников с западниками и марксистами (и легальными и нелегальными) являлось их отношение к вопросу о том, как будет осуществляться установление в России нового общества взамен царизма, несмотря на то, что все они выступали за его уничтожение. Борода этого спора щетинилась ещё во времена Петра I. В пушок превратилась при западниках. Но тогда у сторонников европеизации России не имелось теоретического обоснования своих претензий, а потому они были вынуждены ограничиться указанием на практику, обозреваемую ими из своих карет. Но если Пётр I бывал в Европе не только в качестве царя всея Руси и Императора Всероссийского, но и подмастерья, а потому ведал не только парадную сторону жизни иностранцев, но и черновую, то западники окромя спины кучера и рук швейцара ничего не видели на Западе, что могло бы омрачить их взор. Не каждому дано увидеть белую кошку в тёмной комнате. Отсюда и разность петровских перемен с требованием европеизации России западников. Последние только и делали, что поносили общину, называя её тормозом развития России. Указывая на разложение общин на Западе, они всячески ратовали за разложение общины в России. Прогресс не умолим, надо избавиться от общины и тогда Россия войдёт в семью цивилизованных государств Запада, - говорили они.

    В то время, как на Западе бушевали капиталистические страсти, основной преградой на пути становления капитализма в России продолжала оставаться община. На неё-то и были направлены критические стрелы сторонников капитализма в стране. То им то – не то, то – это. То существовавшие в общине частные переделы земли казались им ненужными, то они обвиняли общину в том, что она искусственно удерживает безлошадных и однолошадных крестьян, то очередной голод и неурожай объявляли результатом не столько огромного количества нахлебников, сидящих на шее у общины, или неблагоприятными климатическими явлениями, сколько результатом плохого отношения общинных крестьян к труду или результатом заведомо плохого общинного землепользования, а то и вовсе выставляли общину противоречащей интересам крестьян. Точь-в-точь как голодный удав учил кушать цыплёнка. Чем там кончилось мы знаем. Чем могло кончиться здесь – теперь мы тоже знаем.

    Ну а тогда, тогда ещё только предстояло вывести противников общины на чистую воду. Варясь в собственном соку они точили, оттачивали, шлифовали свой язык, улучшали аргументацию, и, в один прекрасный день, переступив порог кухни вынесли разговор на страницы печати. Только они выстроились в боевые порядки и загремела барабанная дробь, как тут же получили сокрушительный удар.

    Первым его нанёс Герцен. В уже не раз упомянутом письме к В. Линтону, – кстати говоря, письма Герцена к В. Линтону были неоднократно опубликованы до русского издания 1858 года, в том числе на английском и французском языках в виде статьи «Старый мир и России», – Герцен писал:

     

    «Естественно возникает вопрос — должна ли Россия пройти через все фазы европейского развития или ей предстоит совсем иное, революционное развитие? Я решительно отрицаю необходимость подобных повторений. Мы можем и должны пройти через скорбные, трудные фазы исторического развития наших предшественников, но так, как зародыш проходит низшие ступени зоологического существования» [9, т. 12, с. 186].

     

    В свою очередь Чернышевский, основываясь на триединстве Гегеля, преподал противникам общины урок серьёзного отношения к делу. В работе «Критика философских предубеждений против общинного владения», опубликованной в 1858 году в 12 номере журнала «Современник» на целых двух печатных листах, – он разжевал им прописные истины, умещающиеся в шести строках, а затем помог проглотить их:

     

    «Низшая форма религии, фетишизм, не знает вражды к иноверцам. Но другие языческие формы религии более или менее наклонны к преследованиям за веру. Грубые народы новой Европы также имели инквизицию. Только в последнее время европейская цивилизация достигла того высокого понятия, что преследование иноверцев противно учению Христа. Спрашивается теперь: когда какой-нибудь народ, погрязавший в грубом фетишизме, просвещается христианством, введёт ли он у себя инквизицию или может обойтись без нее? Надобно ли желать и можно ли надеяться, что у этого народа прямо водворится терпимость или он начнёт воздвигать костры, и эта средняя степень так необходима в его развитии, что напрасно и удерживать его от гонений на иноверцев?

    Какой-нибудь народ, живущий в племенном быте, основные черты которого самоуправление (self-govemement) и федерация, принимает европейскую цивилизацию; спрашивается, примутся ли у него прямо высшие черты этой цивилизации, столь сродные его прежнему быту, или он неизбежно введёт у себя бюрократию и другие прелести XVII века?

    Этот народ, не имея ни фабрик, ни заводов, не имел и понятия о протекционной системе; спрашивается, необходимо ли ему вводить у себя протекционизм, через который прошла и от которого отказалась европейская цивилизация?

    Число таких вопросов можно было бы увеличить до бесконечности; но кажется, что и сделанных нами уже достаточно для получения полного убеждения в необходимости применять к явлениям общественной жизни все те выгоды, какие нашли мы прилагающимися к явлениям индивидуальной жизни и материальной природы. Не доверяя ни сообразительности, ни памяти противников общинного владения, мы повторим в третий раз эти выводы, чтобы хотя сколько-нибудь впечатлелись они в мысли этих учёных людей, и по правилу первоначального преподавания опять-таки к каждому выводу присоединим ссылку на ту черту факта, представителем которой служит вывод. Черты эти мы будем брать из последнего вопроса, для большей определительности применив его хоти к новозеландцам, с которыми нянчатся англичане {На север от Франции лежат два большие острова, которые вместе составляют Соединенное королевство Великобритании и Ирландии. Юго-восточная часть восточного острова называется, Англиею, а жители её -- англичанами. Новою Зеландией) называется группа из двух больших островов, лежащих не очень далеко от Новой Голландии, иначе называемой Австралиею. Противники общинного владения выказывали такую сообразительность, что мы считаем не лишним пояснить употребленные нами собственные имена.}.

    1. Когда известное общественное явление в известном народе достигло высокой степени развития, ход его до этой степени в другом, отставшем народе может совершиться гораздо быстрее, нежели как совершался у передового народа. (Англичанам нужно было более нежели 1500 лет цивилизованной жизни, чтобы достичь до системы свободной торговли. Новозеландцы, конечно, не потратят на это столько времени.

    2. Это ускорение совершается через сближение отставшего народа с передовым. (Англичане приезжают в Новую Зеландию.)

    3. Это ускорение состоит в том, что у отставшего народа развитие известного общественного явления благодаря влиянию передового народа прямо с низшей степени перескакивает на высшую, минуя средние степени. (Под влиянием англичан новозеландцы прямо от той свободной торговли, которая существует у дикарей, переходят к принятию политико-экономических понятий о том, что свободная торговля -- наилучшее средство к оживлению их промышленной деятельности, минуя протекционную систему, которая некогда казалась англичанам необходимостью для поддержки промышленной деятельности.)

    4. При таком ускоренном ходе развития средние степени, пропускаемые жизнью народа, бывшего отсталым и пользующегося опытностью и наукою передового народа, достигают только теоретического бытия как логические моменты, не осуществляясь фактами действительности. (Новозеландцы только из книг будут знать о существований протекционной системы, а к делу она у них не будет применена.)

    5. Если же эти средние степени достигают и реального осуществления, то разве только самого ничтожного по размеру и ещё более ничтожного по отношению к важности для практической жизни. (Люди с эксцентрическими наклонностями существуют и в Новой Зеландии, как повсюду; из них некоторым, вероятно, вздумается быть приверженцами протекционной системы; но таких людей будет один на тысячу или на десять тысяч человек в новозеландском обществе, и остальные будут называть их чудаками, а их мнение не будет иметь никакого веса при решении вопросов о заграничной торговле.)

    Сколько нам кажется, эти выводы довольно просты и ясны, так что, может быть, не превысят разумения тех людей, для которых писана наша статья.

    Итак, два печатные листа привели нас к двум заключениям, которые для читателя, сколько-нибудь знакомого с понятиями современной науки, достаточно было бы выразить в шести строках:

    1. Высшая степень развития по форме совпадает с его началом.

    2. Под влиянием высокого развития, которого известное явление общественной жизни достигло у передовых народов, это явление может у других народов развиваться очень быстро, подниматься с низшей степени прямо на высшую, минуя средние логические моменты.

    Какой скудный результат рассуждений, занявших целые два печатные листа! Читатель, который не лишён хотя некоторой образованности и хотя некоторой сообразительности, скажет, что довольно было просто высказать эти, основания, столь же несомненные до тривиальности, как, например, впадение Дуная в Чёрное море, Волги -- в Каспийское, холодный климат Шпицбергена, и жаркий климат острова Суматры и т. д. Доказывать подобные вещи в книге, назначенной для грамотных людей, неприлично.

    Совершенно так. Доказывать и объяснять подобные истины неприлично. Но что же вы станете делать, когда отвергаются заключения, выводимые из этих истин, или когда вам сотни раз с самодовольством повторяют, будто непобедимое возражение какую-нибудь дикую мысль, которая может держаться в голове только по забвению или незнанию какой-нибудь азбучной истины?

    Например, вы говорите: "Общинное владение землею должно быть удержано в России". Вам с победоносною отвагою возражают: "Но общинное владение есть первобытная форма, а частная поземельная собственность явилась после, следовательно, она есть более высокая форма поземельных отношений". Помилосердуйте о себе, господа возражатели, помилосердуйте о своей учёной репутации: ведь именно потому, именно потому, именно потому, что общинное владение есть первобытная форма, и надобно думать, что высшему периоду развития поземельных отношений нельзя обойтись без этой формы.

    О том, как сильно налегали противники общинного владения на первобытность его, мы уже говорили в начале статьи. Можно предполагать, что теперь они увидели, как странно поступали, и поймут, что та самая черта, которую они воображали свидетельствующею против общинного владения, чрезвычайно сильно свидетельствует за него. Но арсенал их философских возражений ещё не истощён. Они с такою же силою налегают и на следующую мысль: "Какова бы ни была будущность общинного владения, хотя бы и справедливо было, что оно составляет форму поземельных отношений, свойственную периоду высшего развития, нежели тот, формою которого является частная собственность, всё-таки не подлежит сомнению, что частная собственность составляет средний момент развития между этими двумя периодами общинного владения; от первого перейти к третьему нельзя, не прошедши [через] второе. Итак, напрасно думают русские приверженцы общинного владения, что оно может быть удержано в России. Россия должна пройти через период частной поземельной собственности, которая представляется неизбежным средним звеном".

    Этот силлогизм постоянно следовал за их фразами о первобытности как черте, свидетельствующей против общинного владения. Он также выставлялся непобедимым аргументом против нас. Теперь люди, прибегавшие к нему, могут судить сами о том, до какой степени он сообразен с фактами и здравым смыслом» [37, т. 5, с. 387-390].

     

    С появлением марксистов в лице их основоположников Маркса и Энгельса, вопрос о том, как будет осуществляться установление в России нового общества взамен царизма вышел на новый уровень получив теоретическое обоснование. Выработанная ими философско-историческая теория о всеобщем пути, по которому роковым образом обязаны идти все народы, существенно взбодрила сторонников западноевропейского пути развития.

     

    «Предметом моего исследования в настоящей работе, - писал Маркс в Предисловии к первому тому «Капитала», - является капиталистический способ производства и соответствующие ему отношения производства и обмена. Классической страной этого способа производства является до сих пор Англия. В этом причина, почему она служит главной иллюстрацией для моих теоретических выводов. Но если немецкий читатель станет фарисейски пожимать плечами по поводу условий, в которые поставлены английские промышленные и сельскохозяйственные рабочие, или вздумает оптимистически успокаивать себя тем, что в Германии дело обстоит далеко не так плохо, то я должен буду заметить ему: De te fa-bula narratur! [He твоя ли история это!].

    Дело здесь само по себе не в более или менее высокой ступени развития тех общественных антагонизмов, которые вытекают из естественных законов капиталистического производства. Дело в самих этих законах, в этих тенденциях, действующих и осуществляющихся с железной необходимостью. Страна промышленно более развитая показывает менее развитой стране лишь картину её собственного будущего…

    Всякая нация может и должна учиться у других. Общество, если даже оно напало па след естественного закона своего развития, – а конечной целью моего сочинения является открытие экономического закона движения современного общества, – не может ни перескочить через естественные фазы развития, ни отменить последние декретами. Но оно может сократить и смягчить муки родов…

    Я смотрю на развитие экономической общественной формации – как на естественно-исторический процесс»[25, т. 23, 6-9, 10].

     

    Оживление западников вызвало озабоченность народников неадекватностью их восприятия усилий марксистов в распространение своей теории на Россию.

    В ответ народники не только указывали на пагубность капитализма для России, не только говорили о необходимости и возможности избавления России от капитализма как порочной системы общественного устройства сулящей россиянам больше вреда, нежели пользы, но и предупреждали о тлетворном влиянии марксизма на неокрепшие умы внутри страны.

    Михайловский точнее всех указал на составляющие появления «русских учеников», такие как: вера в гений Маркса, отсутствие собственной головы, в смысле критического анализа сказанного Марксом, а главное безучастие к теории и практике российской жизни. В 1877 году, выступая на страницах десятого номера журнала «Отечественные записки», в статье «Карл Маркс перед судом Г. Ю. Жуковского», он, анализируя сказанное Марксом о становлении капитализма применительно к России, кроме всего прочего говорил следующее:

     

    «Вот в сжатом виде философско-исторический взгляд Маркса. Он отнюдь не случайно им высказан в главе о «первоначальном накоплении» и подкрепляется множеством мест в огромном томе «Капитала», а равно в других сочинениях Маркса. Представим себе теперь русского человека, который уверовал бы в истинность этой исторической теории. Случай очень возможный, так как Маркс и общей своей научной физиономией способен внушить безграничное доверие, и, в частности, приведённая его историческая теория обставлена в фактическом отношении, с большой роскошью, а в отношении логическом представляет, во всяком случае, нечто стройное, цельное, а потому соблазнительное. Такой русский человек, если только он живёт исключительно не головой, не относится безучастно к практике жизни, окажется в чрезвычайно странном и трудном положении. Тот обоюдоострый, страшный и вместе благодетельный, непреоборимый процесс «обобществления» труда или, вернее, та форма обобществления, которую излагает Маркс, у нас на святой Руси очень мало подвинулась вперёд. Крестьянин наш далеко не в такой форме «свободен» от земли и орудий производства, в какой это необходимо для пышного развития конкретного производства. Напротив, несмотря на его печальное положение как земледельца и землевладельца, многие обстоятельства, даже помимо его собственных инстинктов, держат его у земли. С другой стороны, капиталы наши представляют в сравнении с европейскими нечто крайне мизерное. Следовательно, нам предстоит ещё пройти вслед за Европой весь тот процесс, который описал и возвёл в степень философско-исторической теории Маркс. Разница однако в том, что нам придётся повторить процесс, т.е. совершить его сознательно. По крайней мере, его должен осознавать тот русский человек, который уверовал в непреложность исторической теории Маркса. Маркс не скрывает конечно тяжелых и возмутительных сторон процесса. Напротив, он ставит их, что называется, – ребром. Все эти «калечания незрелых» и женских организмов» и прочее нам ещё предстоят, и мы с точки зрения исторической теории Маркса не только не должны протестовать против этих калечений, что означало бы прать против рожна, но даже радоваться им, как необходимым, хотя крутым ступеням, ведущим в храм счастья. Трудно вместить в себя такое противоречие, которое терзало бы душу русского ученика Маркса на каждом шагу в том или другом частном приложении. Ему предстоит разве роль наблюдателя, с бесстрастием Пимена заносящего в летопись факты обоюдоострого процесса. Принимать же в нём активное участие он не может. Для мерзостной стороны процесса он совсем не годится, а всякая деятельность, соответствующая его направленным требованиям, только задержит, затянет процесс. Идеал его, если он – ученик Маркса, состоит, между прочим, в совпадении труда и собственности, в принадлежности рабочему земли и орудий и средств производства. Но в то же время он – ученик Маркса со стороны философско-исторического взгляда последнего, он должен радоваться разлучению труда и собственности, расторжению связи между работником и условиями производства, следовательно, приветствовать ниспровержение зачатков собственного идеала. Конечно, такие столкновения нравственного чувства с историческою необходимостью должны разрешаться в пользу необходимости… Но ясно, во всяком случае, что мы должны семь раз подумать, прежде чем один раз отрезать себе все пути, кроме указанного немецким экономистом» [13, с. 325-327].

     

    Узнав о работе Михайловского «Карл Маркс перед судом г. Жуковского», Маркс впал в негодование приписыванием ему авторства философско-исторической теории (схемы) о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы. И было от чего!

    Маркс был крайне удивлён тому, что до сих пор казавшийся ему стройным и научно обоснованным процесс развития установленных им общественно-экономических формаций не соответствует действительности дикой, варварской, как он полагал, России. Все другие страны, куда проник марксизм, кричали «Да здравствует капитализм!», «Даёшь капитализм!», «Ура, капитализму!» и дружно шли в установленном Марксом фарватере философско-исторической теории (схемы), и только одна Россия сказала: «Капитализму – нет!», и пошла в светлое будущее своей дорогой, значительно сократив муки и страдания своего народа.

    Маркс был крайне возмущён тем, что невсеобщность его философско-исторической теории (схемы) была установлена ненавистным ему «панславистским сбродом», «подонками», «сволочами», «подлой бандой негодяев», - так он и Энгельс называли народников.

    И Маркс гневно обрушился на Михайловского, вплоть до измены самому себе. Будучи разбит наголову, он стал открещиваться от собственного детища, которое до сих пор лелеял и холил. Желая опровергнуть Михайловского, Маркс пишет письмо в редакцию «Отечественных записок», где кроме всего прочего, он говорит:

     

    «В послесловии ко второму немецкому изданию «Капитала», – которое автору статьи о г-не Жуковском известно, так как он его цитирует, – я говорю о «великом русском учёном и критике» (Чернышевском Н. Г., – В. К.) с высоким уважением, какого он заслуживает. Этот учёный в своих замечательных статьях исследовал вопрос – должна ли Россия, как того хотят ее либеральные экономисты, начать с разрушения сельской общины, чтобы перейти к капиталистическому строю, или же, наоборот, она может, не испытав мук этого строя, завладеть всеми его плодами, развивая свои собственные исторические данные. Он высказывается в смысле этого последнего решения. И мой почтенный критик (Михайловский, – В. К.) имел по меньшей мере столько же оснований заключить из моего уважения к этому «великому русскому учёному и критику», что я разделяю взгляды последнего на этот вопрос, как из моей полемики против «беллетриста» и панслависта (Герцена, – В. К.) сделать вывод, что я эти взгляды отвергаю.

    Впрочем, так как я не люблю оставлять «места для догадок», я выскажусь без обиняков. Чтобы иметь возможность со знанием дела судить об экономическом развитии России, я изучил русский язык и затем в течение долгих лет изучал официальные и другие издания, имеющие отношение к этому предмету. Я пришёл к такому выводу. Если Россия будет продолжать идти по тому пути, по которому она следовала с 1861 г., то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу, и испытает все роковые злоключения капиталистического строя» [25, т. 19, с. 116-119].

     

    Далее разбирая двадцать четвёртую главу первого тома «Капитала» Маркс продолжает в письме:

     

    «Итак, что же мог извлечь мой критик (Михайловский, – В. К.) из этого исторического очерка в применении к России? Только следующее. Если Россия имеет тенденцию стать капиталистической нацией по образцу наций Западной Европы, – а за последние годы она немало потрудилась в этом направлении, – она не достигнет этого, не превратив предварительно значительной части своих крестьян в пролетариев; а после этого, уже очутившись в лоне капиталистического строя, она будет подчинена его неумолимым законам, как и прочие нечестивые народы. Вот и всё. Но этого моему критику (Михайловскому, – В. К.) слишком мало, ему непременно нужно превратить мой исторический очерк возникновения капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы, каковы бы ни были исторические условия, в которых они оказываются, – для того чтобы прийти в конечном счёте к той экономической формации, которая обеспечивает вместе с величайшим расцветом производительных сил общественного труда и наиболее полное развитие человека. Но я прошу у него (Михайловского, – В. К.) извинения. Это было бы одновременно и слишком лестно, и слишком постыдно для меня» [25, т. 19, с. 120].

     

    Согласно примечанию редакции сочинений Маркса и Энгельса:

     

    «Письмо Маркса в редакцию «Отечественных Записок» было написано им вскоре после появления в названном журнале в октябре 1877 г. статьи идеолога русского народничества Н. К. Михайловского «Карл Маркс перед судом г. Ю. Жуковского» («Отечественные Записки» № 10, Современное обозрение, с. 320—356), содержавшей ложную трактовку «Капитала». Письмо осталось неотправленным и было найдено Энгельсом в бумагах Маркса уже после его смерти. Энгельс снял с письма копии и одну из них вместе с письмом от 6 марта 1884 г. направил члену группы «Освобождение труда» В. И. Засулич в Женеву. В Женеве письмо было опубликовано в 1886 г. в № 5 «Вестника Народной Боли». В русской легальной печати письмо Маркса было опубликовано в октябре 1888 г. в журнале «Юридический вестник»»[25, т. 19, с. 560].

     

    Несомненно, что сказанное Марксом:

     

    «Если Россия будет продолжать идти по тому пути, по которому она следовала с 1861 г., то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу, и испытает все роковые злоключения капиталистического строя» (см. выше),

     

    - было хорошо известно и западникам и марксистам всех мастей (и легальных и нелегальных). Другое дело, как они отнеслись к нему. А отнеслись они к вышесказанному своим кумиром и учителем не только безразлично, но и наплевательски. Если письмо Маркса Засулич они сумели утаить от общественности, дабы до неё не дошли его слова о том, что российских проповедников капитализма в России надо уничтожить как врагов Отечества, - о чём ниже, - то с письмом Маркса в редакцию «Отечественных записок» вышла промашка.

    Тут бы остановиться западникам и марксистам, да поразмыслить… Куда там. Марксово откровение им застило глаза. А как быть, в самом деле, если, например, Плеханов был народником, затем перешёл в марксисты, а теперь что, - заново становиться народником? Конечно, нет – решили они и дружно ополчились на народников. Желая убедить окружающих в том, Маркс не так сказал, что его не так поняли и т.д., сторонники капиталистического пути развития России стали выдавать такие трели, что услышав их царизм принял за отменный лай гончих, которым и пожелал покончить с народниками.

    Что касается письма Маркса Засулич, то предыстория его такова. В начале 1881 года Маркс получает от Засулич письмо, датированное 16 февраля 1881 года. В это время она и её сотоварищи по «Чёрному переделу» (Плеханов, Аксельрод, Дейч и др.) находились в глубоком идейном кризисе. Порвав с народничеством в конце 1879 года, они искали выход из лабиринта российской жизни, и не найдя пути вперёд, на который указывали и по которому шли народники, они, ухватившись за модное тогда в ряде стран Запада учение – марксизм, словно за нить Ариадны, дружно двинулись назад. И вёл их, судя по историческим данным, Тесей-Плеханов. Так, спустя тысячелетия, воплотилась в жизнь древнегреческая легенда о Тесее. В ней говорится, что Тесею дала нить дочь критского царя Миноса – Ариадна, чтобы он мог вернуться назад. Засулич, конечно, не дочь какого-нибудь царя… Но женщина она была не робкого десятка. Вполне могла и сама убить Минотавра… Тем не менее, скорее всего, написать письмо Марксу – не её личная инициатива, а коллективное решение в кругу её вышеназванных единомышленников с её участием. После того, как она стреляла в 1878 году в петербургского градоначальника Трепова – её популярность в политических кругах Запада была неоспорима. К тому же – она была женщина. Два этих обстоятельства, видимо, и сыграли роль в получении Марксом письма от имени Засулич по вопросу быть или не быть капитализму в России:

     

    «Вы знаете лучше, чем кто бы то ни было, – писала она, – как злободневен этот вопрос в России… Особенно – для нашей социалистической партии… В последнее время мы часто слышим мнение, что сельская община является архаической формой, которую история, научным социализм – словом, всё, что есть наиболее бесспорного – обрекают на гибель. Люди, проповедующие это, называют себя Вашими подлинными учениками, «марксистами». Вы поймёте поэтому, гражданин, – продолжала Засулич, – в какой мере интересует нас Ваше мнение по этому вопросу и какую большую услугу Вы оказали бы нам, изложив Ваши воззрения на возможные судьбы нашей сельской общины и на теорию о том, что в силу исторической неизбежности все страны мира должны пройти все фазы капиталистического производства»[25, т. 19, с. 576].

     

    Как видно из письма Засулич Марксу не один Михайловский узрел в его трудах философско-историческую теорию (схему) о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы. Забегая вперёд следует отметить тот факт, что содержавшийся в письме Засулич намёк на авторство Маркса теории о том, что в силу исторической неизбежности все страны мира должны пройти все фазы капиталистического производства, не вызвали у него (Маркса) бурной реакции в ответном письме. Очевидно, после Михайловского он нашёл в себе силы и мужество, чтобы признаться, хотя бы и самому себе, в справедливости приписывания ему сего авторства.

    Желая как можно полнее ответить на письмо Засулич, Маркс проделал титаническую работу. Множество вариантов ответа показывают, как он мучительно ищет примирения с народниками, с самим собой и со своей теорией. Чем дальше он углублялся в народничество, тем больше приходил к выводу о неверности своих прежних взглядов на развитие общества. В процессе написания ответа Маркс, должно быть, неоднократно обращался к трудам Бакунина, Герцена, Чернышевского, Огарёва, Лаврова, Ткачёва и других народников. Одних он знал лично, других – заочно. И все они теперь служили ему немым укором, поскольку то, что он намеревался сказать Засулич, ими было сказано давно и неоднократно, и он знал это не понаслышке. А тут ещё Л.Морган со своим «Древним Обществом» (полностью работа Моргана называлась «Древнее общество или исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации») подливает масло в огонь доказательствами правоты народников, полученными им независимо от них, далеко за пределами России. Изучая жизнедеятельность американских индейцев племени ирокезов, живших на территории, обозначенной туземцами из Европы штатом Нью-Йорк, до того, как они покинули родные места, будучи частично отправленными европейской нечестью к праотцам по цене 3 доллара за скальп, частично бежав от уничтожения, – приходит к выводу, что:

     

    «Новый строй, – к которому стремится современное капиталистическое общество, – В. К., – будет возрождением (a revival) в более совершенной форме (in a superior form) общества архаического типа» [26, с. 552].

     

    Прямо-таки по Чернышевскому, без малого двадцать лет до Моргана, писавшего в работе «Критика философских предубеждений против общинного владения» в защиту общины в качестве основы преобразования царской России в Россию социалистическую, минуя капиталистическую стадию развития, следующее:

     

    «1. Высшая степень развития по форме совпадает с его началом.

    2. Под влиянием высокого развития, которого известное явление общественной жизни достигло у передовых народов, это явление может у других народов развиться очень быстро, подниматься с низшей степени прямо на высшую, минуя средние логические моменты» (см. выше).

     

    Маркс, то и дело приходя к выводу народников, бросает одно письмо и начинает другое. И так четыре раза, прежде чем отправить письмо к Засулич. И всякий раз он пытается уйти от явного признания правоты народников и объявления себя народником. В конце концов, ему это удаётся. Исписав в четырёх письмах к Засулич в общей сложности около 22 страниц, Маркс от письма к письму настолько выхолостил содержание ответа, насколько это хватало, чтобы, с одной стороны, оно открыто не противоречило сказанному им ранее, а с другой – чтобы в нём не заподозрили народника.

    Особый интерес представляет первое письмо Маркса к Засулич, которое он впоследствии кромсал трижды, и окончательный вариант, полученный им на выходе и отправленный Засулич 8 марта 1881 года. Они стоят того, чтобы привести их, поскольку мало кто их читал, и ещё меньше тех, кто вникал в их содержание.

    Итак, первоначально Маркс писал:

     

    «1) Разбирая происхождение капиталистического производства, я сказал, что в основе его «лежит полное отделение производителя от средств производства» (с. 315, столбец 1 французского издания «Капитала»), и что «основой всего этого процесса является экспроприация земледельцев. Радикально она осуществлена пока только в Англии... Но все другие страны Западной Европы идут по тому же пути» (там же, столбец 2).

    Таким образом, я точно ограничил «историческую неизбежность» этого процесса странами Западной Европы. А почему? Благоволите заглянуть в XXXII главу, в которой сказано:

    «Уничтожение его, превращение индивидуальных и раздробленных средств производства в общественно концентрированные, следовательно, превращение карликовой собственности многих в гигантскую собственность немногих, эта мучительная, ужасная экспроприация трудящегося народа – вот источник, вот происхождение капитала... Частная собственность, основанная на личном труде... Вытесняется капиталистической частной собственностью, основанной на эксплуатации чужого труда, на труде наёмном» (с. 341, столбец 2).

    Таким образом, в конечном счёте, мы имеем здесь превращение одной формы частной собственности в другую форму частной собственности. Но так как земля никогда не была частной собственностью русских крестьян, то каким образом может быть к ним применено это теоретическое обобщение?

    2) С точки зрения исторической – единственный серьёзный аргумент, который приводится в доказательство неизбежного разложения общины русских крестьян, состоит в следующем:

    Обращаясь к далекому прошлому, мы встречаем в Западной Европе повсюду общинную собственность более или менее архаического типа; вместе с прогрессом общества она повсюду исчезла. Почему же избегнет она этой участи в одной только России?

    Отвечаю: потому что в России, благодаря исключительному стечению обстоятельств, сельская община, ещё существующая в национальном масштабе, может постепенно освободиться от своих первобытных черт и развиваться непосредственно как элемент коллективного производства в национальном масштабе. Именно благодаря тому, что она является современницей капиталистического производства, она может усвоить его положительные достижения, не проходя через все его ужасные перипетии. Россия живёт не изолированно от современного мира; вместе с тем – она не является, подобно Ост-Индии, добычей чужеземного завоевателя.

    Если бы русские поклонники капиталистической системы стали отрицать теоретическую возможность подобной эволюции, я спросил бы их: разве для того чтобы ввести у себя машины, пароходы, железные дороги и т.п. Россия должна была, подобно Западу, пройти через долгий инкубационный период развития машинного производства? Пусть заодно они объяснят мне, как это им удалось сразу ввести у себя весь механизм обмена (банки, кредитные общества и т.п.), выработка которого потребовала на Западе целых веков?

    Если бы в момент освобождения крестьян сельская община была сразу поставлена в нормальные условия развития, если бы затем громадный государственный долг, выплачиваемый главным образом за счёт крестьян, вместе с другими огромными суммами, предоставленными через посредство государства (опять-таки за счёт крестьян) «новым столпам общества», превращенным в капиталистов, – если бы все эти затраты были употреблены на дальнейшее развитие сельской общины, то никто не стал бы теперь раздумывать насчёт «исторической неизбежности» уничтожения общины: все признавали бы в ней элемент возрождения русского общества и элемент превосходства над странами, которые ещё находятся под ярмом капиталистического строя.

    Другое обстоятельство, благоприятное для сохранения русской общины (путём её развития), состоит в том, что она не только является современницей капиталистического производства, но и пережила тот период, когда этот общественный строй сохранялся ещё в неприкосновенности; теперь, наоборот, как в Западной Европе, так и в Соединенных Штатах, он находится в борьбе и с наукой, и с народными массами, и с самими производительными силами, которые он порождает. Словом, перед ней капитализм – в состоянии кризиса, который окончится только уничтожением капитализма, возвращением современных обществ к «архаическому» типу общей собственности или, как говорит один американский писатель (Морган, – В.К)., которого никак нельзя заподозрить в революционных тенденциях и который пользуется в своих исследованиях поддержкой вашингтонского правительства – «новый строй», к которому идет современное общество, «будет возрождением (a revival) в более совершенной форме (in a superior form) общества архаического типа». Итак, не следует особенно бояться слова «архаический».

    Но тогда нужно было бы, по крайней мере, знать эти последовательные изменения. Мы же ничего о них не знаем.

    Историю разложения первобытных общин (было бы ошибочно ставить их всех на одну доску; подобно геологическим образованиям и в этих исторических образованиях есть ряд типов первичных, вторичных, третичных и т.д.) ещё предстоит написать. До сих пор мы имели только скудные наброски. Во всяком случае, исследование предмета продвинулось достаточно далеко, чтобы можно было утверждать: 1) что жизнеспособность первобытных общин была неизмеримо выше жизнеспособности семитских, греческих, римских и прочих обществ, а тем более жизнеспособности современных капиталистических обществ; 2) что причины их распада вытекают из экономических данных, которые мешали им пройти известную ступень развития, – из исторической среды, отнюдь не аналогичной исторической среде современной русской общины.

    Читая истории первобытных общин, написанные буржуазными авторами, нужно быть настороже. Они не останавливаются даже перед подлогами. Например, сэр Генри Мейн, который был ревностным сотрудником английского правительства в деле насильственного разрушения индийских общин, лицемерно уверяет нас, что все благородные усилия правительства поддержать эти общины разбились о стихийную силу экономических законов!

    Так или иначе, эта община погибла в обстановке непрестанных войн, внешних и внутренних; она умерла, вероятно, насильственной смертью. Когда германские племена захватили Италию, Испанию, Галлию и т.д. – община архаического типа тогда уже не существовала. Однако её природная жизнеспособность доказывается двумя фактами. Есть отдельные экземпляры, которые пережили все перипетии средних веков и сохранились до наших дней, например, – на моей родине – в Трирском округе. Но наиболее важно то, что она так ясно запечатлела свои характерные особенности на сменившей ее общине – общине, в которой пахотная земля стала частной собственностью, между тем как леса, пастбища, пустоши и пр. ещё остаются общинной собственностью, – что Маурер, изучив эту общину вторичной формации, мог восстановить строение ее архаического прототипа. Благодаря перенятым у последнего характерным чертам, новая община, введённая германцами во всех покорённых странах, стала в течение всех средних веков единственным очагом свободы и народной жизни.

    Если после эпохи Тацита мы ничего не знаем ни о жизни общины, ни о том каким образом и когда она исчезла, то нам известен, по крайней мере – благодаря рассказу Юлия Цезаря, отправной пункт этого процесса. В его время земля уже ежегодно переделялась между родами и кровнородственными объединениями [tribus des confederations] германцев, но ещё не между индивидуальными членами общины. Таким образом, сельская община в Германии вышла из недр общины более архаического типа. Она была здесь продуктом спонтанного развития, а вовсе не была привнесена из Азии в готовом виде. Там – в Ост-Индии – она также встречается, и всегда в качестве последнего этапа или последнего периода архаической формации.

    Чтобы судить о возможных судьбах сельской общины с точки зрения чисто теоретической, т.е. предполагая постоянно нормальные условия жизни, мне нужно теперь отметить некоторые характерные черты, отличающие «земледельческую общину» от более древних типов.

    Прежде всего – все более ранние первобытные общины покоятся на кровном родстве своих членов; разрывая эту сильную, но узкую связь, земледельческая община оказывается более способной расширяться и выдерживать соприкосновение с чужими.

    Затем внутри неё дом и его придаток – двор уже являются частной собственностью земледельца, между тем как уже задолго до появления земледелия общий дом был одной из материальных основ прежних форм общины.

    Наконец, хотя пахотная земля остаётся общинной собственностью, она периодически переделяется между членами земледельческой общины, так что каждый земледелец обрабатывает своими силами назначенные ему поля и присваивает себе лично плоды этой обработки, между тем как в более древних общинах производство ведётся сообща, и распределяются только продукты. Этот первобытный тип кооперативного или коллективного производства был, разумеется, результатом слабости отдельной личности, а не обобществления средств производства.

    Легко понять, что свойственный «земледельческой общине» дуализм может служить для неё источником большой жизненной силы, потому что, с одной стороны, общая собственность и обусловливаемые ею общественные отношения придают прочность ее устоям, в то время как частный дом, парцеллярная обработка пахотной земли и частное присвоение её плодов допускают развитие личности, несовместимое с условиями более древних общин.

    Но не менее очевидно, что тот же дуализм может со временем стать источником разложения. Оставляя в стороне все влияния враждебной среды, уже одно постепенное накопление движимого имущества, начинающееся с накопления скота (допуская накопление богатства даже в виде крепостных), всё более и более значительная роль, которую движимое имущество играет в самом земледелии, и множество других обстоятельств, неотделимых от этого накопления, но изложение которых отвлекло бы меня слишком далеко, – всё это действует как элемент, разлагающий экономическое и социальное равенство, и порождает в недрах самой общины столкновение интересов, которое сначала влечёт за собой превращение пахотной земли в частную собственность, и которое кончается частным присвоением лесов, пастбищ, пустошей и пр., уже ставших общинными придатками частной собственности. Именно поэтому «земледельческая община» повсюду представляет собой новейший тип архаической общественной формации, и поэтому же в историческом движении Западной Европы, древней и современной, период земледельческой общины является переходным периодом от общей собственности к частной собственности, от первичной формации к формации вторичной. Но значит ли это, что при всех обстоятельствах развитие «земледельческой общины» должно следовать этим путём? Отнюдь нет. Её конститутивная форма допускает такую альтернативу: либо заключающийся в ней элемент частной собственности одержит верх над элементом коллективным, либо последний одержит верх над первым. Всё зависит от исторической среды, в которой она находится... Априори возможен и тот и другой исход, но для каждого из них, очевидно, необходима совершенно различная историческая среда.

    3) Россия – единственная европейская страна, в которой «земледельческая община» сохранилась в национальном масштабе до наших дней. Она не является, подобно Ост-Индии, добычей чужеземного завоевателя. В то же время она не живёт изолированно от современного мира. С одной стороны, общая земельная собственность даёт ей возможность непосредственно и постепенно превращать парцеллярное и индивидуалистическое земледелие в земледелие коллективное, и русские крестьяне уже осуществляют его на лугах, не подвергающихся разделу. Физическая конфигурация русской почвы благоприятствует применению машин в широком масштабе. Привычка крестьянина к артельным отношениям облегчает ему переход от парцеллярного хозяйства к хозяйству кооперативному, и, наконец, русское общество, так долго жившее за его счёт, обязано предоставить ему необходимые авансы для такого перехода. С другой стороны, одновременное существование западного производства, господствующего на мировом рынке, позволяет России ввести в общину все положительные достижения, добытые капиталистическим строем, не проходя сквозь его кавдинские ущелья.

    Если бы представители «новых столпов общества» стали отрицать теоретическую возможность указанной эволюции современной сельской общины, их можно было бы спросить, должна ли была Россия, подобно Западу, пройти через долгий инкубационный период развития машинного производства, чтобы добраться до машин, пароходов, железных дорог и т.п. Их можно было бы также спросить, как им удалось сразу ввести у себя весь механизм обмена (банки, акционерные общества и пр)., выработка которого потребовала на Западе целых веков.

    Есть одна характерная черта у русской «земледельческой общины», которая служит источником её слабости и неблагоприятна для неё во всех отношениях – это её изолированность, отсутствие связи между жизнью одной общины и жизнью других, этот локализованный микрокосм, который не повсюду встречается как имманентная характерная черта этого типа, но который повсюду, где он встречается, воздвиг над общинами более или менее централизованный деспотизм. Объединение северных русских республик доказывает, что эта эволюция, которая первоначально вызвана была, по-видимому, обширным протяжением территории, была в значительной степени закреплена политическими судьбами, пережитыми Россией со времен монгольского нашествия. Ныне этот недостаток весьма легко устраним. Следовало бы просто заменить волость (это слово написано Марксом по-русски, – Ред.), учреждение правительственное, собранием выборных от крестьянских общин, которое служило бы экономическим и административным органом, защищающим их интересы.

    Обстоятельством весьма благоприятным, с точки зрения исторической, для сохранения «земледельческой общины» путём её дальнейшего развития служит то, что она не только является современницей западного капиталистического производства, что позволяет ей присвоить себе его плоды без того, чтобы подчиниться его modus operandi (образу действия, – Ред.), но что она пережила уже период, когда капиталистический строй оставался ещё незатронутым; теперь, наоборот, как в Западной Европе, так и в Соединенных Штатах, он находится в борьбе и с трудящимися массами, и с наукой, и с самими производительными силами, которые он порождает, словом, переживает кризис, который окончится уничтожением капитализма и возвращением современных обществ к высшей форме «архаического» типа коллективной собственности и коллективного производства.

    Разумеется, эволюция общины совершалась бы постепенно, и первым шагом в этом направлении было бы создание для неё нормальных условий на её нынешней основе (в рукописи далее зачеркнуто: «А историческое положение русской «сельской общины» не имеет себе подобных! В Европе она одна сохранилась не в виде рассеянных обломков, наподобие тех редких явлений и мелких курьезов, обломков первобытного типа, которые ещё недавно встречались на Западе, но как чуть ли не господствующая форма народной жизни на протяжении огромной империи. Если в общей собственности на землю она имеет основу коллективного присвоения, то её историческая среда – и одновременно с ней существующее капиталистическое производство – предоставляет ей уже готовые материальные условия совместного труда в широком масштабе. Следовательно – она может использовать положительные приобретения капиталистического строя, не проходя сквозь его кавдинские ущелья. Парцеллярное земледелие она может постепенно заменить крупным земледелием с применением машин, для которых так благоприятен физический рельеф русских земель. Она может, следовательно, стать непосредственным отправным пунктом экономической системы, к которой тяготеет современное общество, и зажить новой жизнью, не прибегая к самоубийству. Для начала нужно было бы, напротив, поставить её в нормальное положение», – Ред.).

    Но ей противостоит земельная собственность, держащая в своих руках почти половину – притом лучшую – земель, не считая земель государственных. Именно поэтому сохранение «сельской общины» путём её дальнейшей эволюции совпадает с общим движением русского общества, возрождение которого может быть куплено только этой ценой. Даже с чисто экономической точки зрения Россия может выйти из тупика, в котором находится её земледелие только путём развития своей сельской общины; попытки выйти из него при помощи капиталистической аренды на английский лад были бы тщетны: эта система противна всем сельскохозяйственным условиям страны.

    Оставляя в стороне все бедствия, угнетающие в настоящее время русскую «сельскую общину», и принимая во внимание лишь форму её строения и её историческую среду, нужно признать, что с первого же взгляда очевидно, что одна из её основных характерных черт – общая собственность на землю – образует естественную основу коллективного производства и присвоения. Помимо того, привычка русского крестьянина к артельным отношениям облегчила бы ему переход от парцеллярного хозяйства к хозяйству коллективному, которое он в известной мере ведёт уже на неподвергающихся разделу лугах, при осушительных работах и других предприятиях, представляющих общий интерес.

    Но для того чтобы коллективный труд мог заменить в самом земледелии труд парцеллярный, источник частного присвоения, – нужны две вещи: экономическая потребность в таком преобразовании и материальные условия для его осуществления.

    Что касается экономической потребности, то она даст себя почувствовать самой «сельской общине» – как только последняя будет поставлена в нормальные условия, т.е. как только с неё будет снято лежащее на ней бремя, и как только она получит нормальное количество земли для возделывания. Прошло то время, когда русскому земледелию требовались лишь земля и её парцеллярный земледелец, вооруженный более или менее первобытными орудиями. Это время прошло с тем большей быстротой, что угнетение земледельца истощает его поле и делает последнее неплодородным. Ему нужен теперь кооперативный труд, организованный в широком масштабе. И притом, разве крестьянин, которому не хватает самых необходимых вещей для обработки его двух или трех десятин, окажется в лучшем положении, когда количество его десятин удесятерится?

    Но оборудование, удобрение, агрономические методы и пр. – все необходимые для коллективного труда средства – где их найти? Именно здесь-то и скажется крупное превосходство русской «сельской общины» над архаическими общинами того же типа. Она одна сохранилась в Европе в широком, национальном масштабе. Она находится благодаря этому в исторической среде, в которой существующее одновременно с ней капиталистическое производство предоставляет ей все условия коллективного труда. Она имеет возможность использовать все положительные достижения капиталистического строя, не проходя сквозь его кавдинские ущелья. Физическая конфигурация русских земель благоприятствует сельскохозяйственной обработке при помощи машин, организуемой в широком масштабе и осуществляемой кооперативным трудом. Что же касается первоначальных организационных издержек, интеллектуальных и материальных – то русское общество обязано предоставить их «сельской общине», за счёт которой оно жило так долго, и в которой оно ещё должно искать свой «источник возрождения».

    Лучшим доказательством того, что такое развитие «сельской общины» соответствует направлению исторического процесса нашего времени, служит роковой кризис, претерпеваемый капиталистическим производством в европейских и американских странах, в которых оно наиболее развилось, – кризис, который кончится уничтожением капитализма и возвращением современного общества к высшей форме наиболее архаического типа – к коллективному производству и коллективному присвоению.

    4) Чтобы быть в состоянии развиваться, необходимо прежде всего жить, а ведь ни для кого не секрет, что в данное время жизнь «сельской общины» находится в опасности.

    Чтобы экспроприировать земледельцев – нет необходимости изгнать их с их земель, как это было в Англии и в других странах; точно так же нет необходимости уничтожить общую собственность посредством указа. Попробуйте сверх определенной меры отбирать у крестьян продукт их сельскохозяйственного труда – и, несмотря на вашу жандармерию и вашу армию, вам не удастся приковать их к их полям! В последние годы Римской империи провинциальные декурионы – не крестьяне, а земельные соб