КОГДА СОВЕСТЬ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО. Из воспоминаний хирурга Ханса Киллиана.

    Эту статью могут комментировать только участники сообщества.
    Вы можете вступить в сообщество одним кликом по кнопке справа.
    нина штрек перепечаталa из militera.lib.ru
    0 оценок, 564 просмотра Обсудить (0)

    Две русские

    ---------------

    Осмотр окончен.

    — Что еще? — спрашиваю я Михаэля.

    — Нечто необычное: дело в том, что здесь у нас две русские пленные, так называемые фельдшеры. Обе ранены, одна незначительно, другая — тяжело.

    — Да что вы, неужели русские посылают женщин на передовую?

    — Конечно. По крайней мере, в полевые лазареты. Видимо, у них не хватает врачей.

    Женщины-врачи в полевых лазаретах? Такого я еще не видел. Наши сестры работают только в больших военных госпиталях и в госпиталях, расположенных в глубоком тылу, а женщины-врачи — исключительно в тылу.

    — Могу ли я осмотреть их?

    Главврач указывает на закрытую дверь небольшой комнаты, куда поместили двух женщин. Он просит открыть. Втроем в сопровождении санитара мы заходим внутрь.

    Тотчас же одна из русских вскакивает со стула. На ней военная форма — брюки галифе, на ногах сапоги, ее с трудом можно отличить от мужчины: худощавая, подтянутая, ни малейшего намека на женственность ни в бледных чертах славянского лица, ни в манерах; волосы коротко подстрижены. Она бросает в нашу сторону презрительный, упрямый взгляд. Перевязанная правая рука висит на груди. Как мне передают, никаких серьезных повреждений нет. По ее личному знаку, вшитому в униформу, можно понять, что по званию она старший лейтенант медсанбата.

    Другая женщина лежит на кровати. В одежде. Она тоже смотрит на нас, на лице застыл немой страх, она дрожит, как перед смертью. До самых глаз она натягивает простыню, как будто наш вид внушает ей ужас. В ее больших темных глазах отражается неуверенность в том, что с ней будет дальше. Вероятно, это юное создание думает, что мы ее по меньшей мере изнасилуем или вообще расстреляем.

    Я смотрю на нее, перевожу взгляд на другую, сравнивая обеих. Одна хладнокровна, замкнута, враждебна и преисполнена ненависти, при этом абсолютно владеет собой. А другая — просто раненое существо, раненая женщина, которая страдает от боли и при этом пытается держать себя в руках. У нее глубокая, гнойная рана мягкой части правого бедра. На личном знаке написано имя «Татьяна Семенова».

    — Татьяна!

    После того как я медленно произношу благозвучное русское имя, она выпрямляется. Знаками я пытаюсь объяснить, что хочу осмотреть рану. Она понимает и в ужасе сопротивляется, больше от страха, чем от стыда. С улыбкой, абсолютно спокойно, я смотрю ей в глаза, затем осторожно беру простыню, медленно стягиваю ее, без малейшего насилия, и поворачиваю девушку на бок. Удивительно, но она позволяет это проделать и совсем не сопротивляется. Чувствуется, что она доверяет нам и, словно терпеливый ребенок, лежит не шелохнувшись. Очень осторожно мы снимаем промокшую повязку, в то время как другая женщина, ненавистница, враждебным взглядом наблюдает за нами. Мы говорим тяжелораненой какие-то добрые слова, чтобы хоть как-то облегчить муки, потому что она по-прежнему чувствует себя растерянно под взглядами присутствующих мужчин.

    Открытая рана занимает большую площадь. Санитар приносит чистый перевязочный материал. Я сам делаю перевязку. Должно быть, Татьяне больно, но она держит себя в руках. Я кладу свою руку ей на лоб, чтобы проверить температуру: у нее сильный жар. Внезапно я чувствую, что все ее внутреннее напряжение куда-то уходит, она расслабляется; и вся воинская выправка, навязанная ей, быстро слетает с нее. Всего лишь на долю секунды она устремляет на меня удивленный взор своих темных глаз, а затем закрывает их и устало откидывается на подушку, будто полностью доверившись. Она снова вернулась к своей сути, к своей природе девушки, молодой женщины. Тихонько я присаживаюсь на край кровати, потрясенный таким преображением.

    Тут происходит нечто невиданное и неслыханное: она раскрывает глаза, подается ко мне всем телом, хватает мою правую руку и касается ее губами. Волнующий жест человеческой благодарности, ничего более. Беспомощно я смотрю на нее, застыв от неожиданности. Я чувствую себя неловко и быстро отдергиваю руку.

    В то же самое мгновение другая женщина, коммунистка, как фурия кидается на молодую, несмотря на ее рану, ее боль, кричит на нее, ругается, угрожает — точно с цепи сорвалась. Доктор Михаэль и другой коллега бьются с ней, хватают за руки и отбрасывают назад. Я тоже вскакиваю с места, загораживаю кровать и начинаю орать на бешеную мегеру в униформе. Если не слова, то, по крайней мере, мои угрожающие жесты ей наверняка понятны. А главного врача я прошу незамедлительно отправить эту свирепую даму в лагерь военнопленных. Там срочно требуются русские врачи.

    Ее выводят, дверь закрывается. Я остаюсь наедине с другой, мертвенно-бледной, которая лежит здесь в муках, полная отчаяния. Ее взгляд необычайно растрогал меня. Затем она поворачивает голову, прячет лицо в подушки и начинает безудержно рыдать.

    Татьяна знает, что потеряла честь, свое лицо и что потом ее потребуют к ответу, отправят в Сибирь или вообще расстреляют… в то время как другая останется жить. Я чувствую, что мне нечем дышать. Повеял ледяной восточный ветер. Подавленный, я выхожу и оставляю ее одну.

    ..........

     

    Мы совершаем обход. Все в порядке.

    — Есть ли у вас отделение для русских раненых? — осведомляюсь я между делом.

    — Да… конечно.

    — Можно его осмотреть?

    — Непременно, оно расположено в соседнем здании. Правда, он медлит, по всей видимости, этот осмотр ему не по душе.

    Многим полевым госпиталям в то время приходилось устраивать такие специальные отделения и оказывать помощь самим, потому что русских врачей не было.

    Мы идем в соседний дом, на который указал главврач. Здесь находятся свыше сорока раненых красноармейцев. Видно, что медицинская помощь оказывается им кое-как, не в полной мере. Медленно переходя от одного человека к другому, мы движемся по огромному залу. Внезапно останавливаемся перед жутко обезображенным русским, который, похоже, уже умирает. Я срываю с него покрывало. Стреляное ранение легких. Повязка на груди пропиталась кровью. Обнаженное тело мужчины вздулось от воздуха, как у водолаза, опухшее лицо изуродовано, глаза слиплись, веки выпирают. Бесформенная шея раздулась и сильно напряглась. Русскому не хватает воздуха, он вот-вот задохнется, он весь уже темно-синий. Нет никаких сомнений: эмфизема легких и средостения.*{4}

    При выдохе воздух поступает в ткани, под кожу и скапливается в средостении.{5} Легкие, а также крупные вены сдавлены изнутри. Приток крови к сердцу крайне затруднен.

    Я быстро хватаю его запястье, нащупываю пульс и едва-едва ощущаю его. Сердце бьется слишком быстро, а кровяное давление резко упало. Жизнь человека в смертельной опасности, в нашем распоряжении осталось всего несколько минут.

    Я не могу получить представления о состоянии легких, так как вся грудная клетка, брюшная полость и даже бедра, включая половые органы, уже вздулись от скопившегося воздуха. При простукивании они издают глухой коробочный звук, а при надавливании на огромные воздушные подушки слышится скрип, подобный хрусту снежного кома. Можно ли, можно его еще спасти? — задаю я себе мучительный вопрос.

    — Немедленно в операционную, быстрее, иначе будет слишком поздно!

    — Профессор, у нас нет свободного стола, — замечает главный врач, — и потом, я полагаю, что наши люди важнее.

    — Нет! — грубо обрываю я его. — Нет, господин майор, важнее всего человек, жизнь которого под угрозой. Если нет свободного стола, пусть мне поставят обычный стол в операционной. Если и этого нет, все равно, тогда я буду оперировать прямо на носилках. Но операция состоится! Нужно срочно действовать, иначе в операционную доставят уже труп. Я бегу готовиться.

    — А кто же должен вам ассистировать? — возмущенно спрашивает он.

    — Вы лично, господин майор! Если я могу вас попросить, — другие при деле. Быстро отдавайте свои распоряжения и — ко мне.

    Раскрыв рот, он смотрит мне вслед. Я бегом мчусь в операционную.

    — Господа! — обращаюсь я к коллегам. — Скорее отодвиньте что-нибудь в сторону. Срочная операция. Эмфизема легких. Человек задыхается. Стол сюда! Мне нужен скальпель, два крючка, несколько зажимов. А вы работайте дальше. Ассистировать будет главврач.

    Коллеги смотрят на меня в недоумении. Такого у них еще не было. Санитары в операционной быстро реагируют, они сразу соображают, в чем дело. Из какого-то кабинета мигом притаскивают стол, покрывают его белой тканью. Тут же вносят и кладут русского. Я снимаю мундир, повязываю резиновый фартук, быстро опускаю руки в раствор сублимата, досуха вытираю их, натягиваю резиновые перчатки. Главврач, заметно побледневший, проделывает то же самое, ему приходится переступить через себя.

    Абсолютно обнаженное тело лежит на столе. Жуткое зрелище.

    Начали: на область шеи льется йод, размазывается, затем шею закрывают. Молча я вручаю доктору зажимы, беру скальпель. Наркоз? Нет, русский уже серо-синего цвета и давно потерял сознание.

    Теперь с предельной концентрацией я командую:

    — Шейный разрез! Вы, коллега, зажимаете торчащие сосуды. Ясно?

    Я приступаю, делая поперечный разрез над скуловой впадиной. Тотчас же из сосудов брызжет темная кровь.

    — Давайте зажимайте, — кричу я безвольному ассистенту и быстро разрезаю ткань. Ножницы проникают в полость за грудину. Вдруг из раны под мощным напором вырывается воздух. Возможно, это спасение.

    — Кислород, быстро, — приказываю я стоящему рядом санитару.

    Из напряженного, опухшего горла через рану постоянно выходят наружу газы. Удушение спадает.

    У нас на глазах человек расслабляется, к лицу приливает кровь. Теперь с помощью новокаина я блокирую нервные окончания в области шеи с двух сторон, чтобы, придя в сознание, раненый не сошел с ума от боли.

    Тем временем остальные хирурги заканчивают свои операции. Напряжение в зале передается всем. Они с любопытством подходят и наблюдают за нами. Все смотрят на изуродованного человека, который по-прежнему выглядит как водолаз.

    Мы успели, нам удалось! С каждой минутой дыхание налаживается: через двадцать минут русский очнулся.

    Главврач тоже пришел в себя. Кажется, он под впечатлением от сделанного и очень доволен собой. Неожиданно начинает болтать без умолку. Все улыбаются.

    Осталось наложить мягкую повязку, и дело сделано. Теперь нужно только обрабатывать рану. Воздушная эмфизема спадет сама.

    Конечно, все счастливы. Иногда единственное, что человеку нужно, — это просто быть счастливым.

     -----------

    Несколько фрагментов из комментов группы Вконтакте:

     

    «В бою под Будапештом. Это была зима... И я тащила, значит, сержанта раненого, командира расчета пулеметного. Сама я была одета в брюки и телогрейку, на мне шапка-ушанка. Тащу и вижу: черный снег такой... Обугленный... Я поняла, что это глубокая воронка, то, что мне и надо. Спускаюсь в эту воронку, а там кто-то живой – я чувствую, что живой, и скрежет какого-то железа... Поворачиваюсь, а немецкий офицер раненый, в ноги раненый, лежит, и автомат на меня наставил. А у меня волосы из-под шапки выбились, сумка санитарная через плечо и на ней красный крест. Когда я повернулась, он увидел мое лицо, понял, что – это девушка и вот так: "Ха-а-а!" У него, значит, нервное напряжение спало, и он этот автомат отбросил. Ему безразлично стало...

    И мы втроем в одной воронке – наш раненый, я и этот немец. Воронка маленькая, ноги у нас вместе. Я вся в их крови, кровь наша смешалась. У немца огромные такие глаза, и он смотрит на меня этими глазами: что я буду делать? Фашист проклятый! Автомат он отбросил сразу, понимаете? Эту сцену... Наш раненый не соображает, в чем дело, за пистолет хватается... То тянется и задушить немца хочет... А тот на меня смотрит... Я эти глаза и сейчас помню... Перевязываю нашего, а тот лежит в крови, он истекает кровью, одна нога у него перебита совсем. Еще немного, и он умрет. Хорошо это понимаю. И, не окончив перевязывать нашего раненого, разрываю ему, этому немцу, одежду, перевязываю его и накладываю жгут. А потом уже опять возвращаюсь к своему. Немец говорит: "Гут. Гут". Только это слово повторяет. Наш раненый, пока не потерял сознание, что-то мне кричал... Грозил... Я гладила его, успокаивала. Пришла санитарная линейка, вытащила их обоих... И погрузила. Немца тоже.»

     ...

     

    «Под Сталинградом... Тащу я двух раненых. Одного протащу – оставляю, потом - другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца... Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике... Там, в дыму, не разобралась... Вижу: человек умирает, человек кричит... А-а-а... Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: "Возвращаться за немцем или нет?" Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови... И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих... »

    Комментировать

    осталось 1185 символов
    пользователи оставили 0 комментариев , вы можете свернуть их
    • Регистрация
    • Вход
    Ваш комментарий сохранен, но пока скрыт.
    Войдите или зарегистрируйтесь для того, чтобы Ваш комментарий стал видимым для всех.
    Код с картинки
    Я согласен
    Код с картинки
      Забыли пароль?
    ×

    Напоминание пароля

    Хотите зарегистрироваться?
    За сутки посетители оставили 703 записи в блогах и 5789 комментариев.
    Зарегистрировался 31 новый макспаркер. Теперь нас 5029240.