МАМА школа..."Артек"...

    Эту статью могут комментировать только участники сообщества.
    Вы можете вступить в сообщество одним кликом по кнопке справа.
    Влад Валентиныч написал
    5 оценок, 1123 просмотра Обсудить (17)

     

     

           

                    Школа 

             Лето 1934 года. Я закончила второй класс, здесь, в Новочеркасске. Помню, когда только переехали, 1го сентября 33 года, утром рано, я взяла приготовленную сумку (матерчатую, сшитую на руках мамой) со школьными принадлежностями и рано пошла в школу. Поднялась на высокое крыльцо, сижу на ступеньке и жду, когда откроется школа и начнут приходить другие школьники. Но никто не приходит, а мимо проходящие взрослые смотрят на меня с удивлением. Возможно, кто-нибудь сказал,  что в воскресение в школе не учатся, и я вернулась домой.

            Школа была в большом, деревянном доме. Поднявшись по ступенькам крыльца, входишь в коридор, где у одной стенки вешалка для одежды. А по обе стороны двери в классы - налево и направо. В больших комнатах два ряда парт в каждой. В одной комнате 1й и 2й классы, в другой- 3й и 4й. И два учителя. Один-директор школы и другая учительница младших классов.

             Ну, так вот. После окончания второго класса мне дали путевку в  лагерь в районе, в селе Беляевка, от нас километров за тридцать. Мне было страшно, одной, без родителей          9-летней куда-то ехать. Но я была послушной, и уговорить меня было легко. Как туда ехала, с кем - не помню.

            Помню, как было в лагере. В школе, в одном из классов, мы спали на полу, каждый на своей постельке. Кушали в столовой. Ходили в строю за речку в лесок гулять. Распевали песни:           - « Шмель гудит, роятся мошки, реют птичьи голоса. Мы шагаем по дорожке через горы и леса. Вот это - да. Вот это - да, вот это - да, действительно! Вот это - да, вот это - да, даже удивительно!». Но нас перевели в какие-то два дома, пустые, но с кроватями (или с нарами) И нас заели клопы. Мы там ни одной ночи не смогли спать. Нас всех вывели в садик, напротив, и мы спали на земле, на траве. А потом опять переселили в школу на старое место. Но я стала тосковать, захотелось домой, да так, что стала плакать все время.

            Взрослые (вожатая) спрашивают, что со мною, что случилось, а у меня еще и понос открылся, но живот не болел сильно. А я им говорю, что у меня понос и сильно болит живот. И так день, другой, а потом, наверное, вожатая пошла на базар и нашла там нашего сельского из нашего села, мужика, который согласился меня довести до дому. Сказал, где он остановился и что завтра утром он поедет. И вот, утром привела меня вожатая, проводила нас, и мы поехали. Помню, что я так радовалась, что еду домой, даже пела.…А дяденька этот все смеялся. Ведь ему сказали, что я заболела. А потом я заснула. Когда проснулась - повозка стояла у нас во дворе, а дяденька кричит: - «Мать, отец, встречайте свою дочку, привез в целости и сохранности. » Что было дальше - не помню…

             Тогда же, во дворе, в дедушкиной хате, на траве лежала снятая с петель дверь. Я легла на нее, на спину и стала смотреть на солнце. А оно в потемневшем небе то проваливается в золотой колодец, то превращается в длинный золотой стержень. Сколько я смотрела на солнце - не знаю, но  когда хотела перестать смотреть, не смогла отвести от него глаза, они не слушались. Я испугалась, и перевернулась на бок, и день превратился в ночь. Я ничего не вижу, темно. Но постепенно стало чуть светлее… и, наконец, снова стал день. Возможно, тогда я повредила зрение, потому-то после этого в школе сидела не дальше второй парты.

            Тогда же приезжала тетя Оля (Ольга Васильевна), папина сестра, со своей дочкой Аней (старше меня). Капризная, нарядная, в белом платье со многими оборками, как принцесса показалась она мне, а я рядом с ней была настоящая золушка, тетя Оля была грамотней нашей мамы, а дочь ее была более воспитанная. К тому же, старше меня. Мы с ней не подружились, да и они были совсем недолго у нас. И тогда же, проездом, навестил нас отцов племянник Михаил (Абрамов Михаил Фролович). Он был военный, командир, второй раз женат. Имя жены – Шура (Александра). Детей у них не было. Была она из благородных, а жили они в Свердловске. Он ехал к родной сестре (В Крючковку) Нюре. О которой я упоминала в самом начале записей.

              Мама сказала, что я могу проводить его не нашу бахчу. Он усомнился, точно ли я знаю и найду свою бахчу, но мама сказала, что я точно знаю. И мы пошли. Мне 9 лет, а моему кузену за тридцать уже. Я бегу впереди босиком. Вот и бахчи начинаются. Я бегу мимо, мимо делянок и, наконец, я показываю и говорю, что это наша бахча. « А как ты узнала, что ваша?» - говорит он в сомнении. Я говорю, показываю, рассказываю; наконец он поверил и спокойно пошел выбирать, что бы сорвать арбузы. Потом мы пришли домой, а он говорил с мамой и удивлялся, что такая его двоюродная сестричка. Он был тоже совсем не долго.

             Летом мы всей семьей ходили смотреть бесплатное кино. Не совсем бесплатное, так как из зарплаты удерживали какую-то сумму, а там дело твое - хочешь - смотри, не хочешь - как хочешь. В неделю один раз, вечером, как стемнеет. На стенке бывшей небольшой церквушки без колоколов натянуто белое полотно. Чуть поодаль - киноаппарат и киномеханик (очень хороший). Озвучивает нам немые фильмы, да так интересно, словно это он артист. А вокруг него на земле, на траве сидят зрители.

             С первого сентября 1934 года я пошла в третий класс. Около бывшей церкви стояла маленькая избушка - сторожка, а в ней на полках и на столике - книги, много книг и очень добрая  продавщица. Возвращаясь из школы, я заходила в эту «лавочку», как мы ее называли, смотрела и читала (а тетя разрешала даже читать) детские книжечки. Потом она дала мне толстую книжку и говорит, что может быть она мне понравится. Я стала читать и мне действительно очень понравилось. Это было стихотворное переложение казахского эпоса. Я стала регулярно заходить и она  (продавщица) давала мне читать эту книжку. Потом сказала, сколько она стоит, недорого,  и что мне родители могут дать столько, чтобы я смогла купить понравившуюся мне книжку. Но, как мне кажется, сама продавщица поговорила с моей мамой. И вот я купила эту книгу. Меня от книжки было не оторвать. Уже в четвертом классе - это было - ночью, во сне, я начала декламировать стихи из этой книжки на память. Мама испугалась и сожгла эту книжку в печке. А я так расстроилась, так жалела, что лишилась этого чуда.

              В третьем классе, в самом начале, я пережила самое настоящее детское горе: не понимала, не знала, как решать задачи по арифметике. Дома со слезами прошу родителей помочь мне, а они не грамотные, не знают как. Тогда мама попросила жену «парткома», что переехали сюда же с нашего двора с Островного и жили в этом же переулке, но только в большом доме, помочь мне. Они сказали, чтоб я пришла, и я пошла. Сначала оглядели меня с ног до головы (молодая и старая), показали, где сесть, спросили ,что мне непонятно, но слушать не стали. Ушли в другую комнату, сказав: - « Читай и решай». И все.…Вся помощь.… Потом слышу громкий их разговор, в нем брезгливое возмущение: - «какие темные, тупые, неграмотные, да еще нажралась чеснока…такая вонь!». Это сказала старая. Я все слышала, сжалась в комочек, склонила голову над тетрадкой, закапали слезы.  Потом встала и пошла домой. А в след: - « Ну что, решила? Но я не ответила. Пришла домой в слезах, рассказала маме. А мама рассердилась на них: - « Еще бы! Они вон, какие барыни! Куда нам…. Кто мы для них!». Так никто мне не помог, но как-то само собою постепенно пришло понимание и умение.

             Да, действительно… мы тогда, наша семья, переживали трудное время. В своем селе свой дом, своя баня. Каждую субботу топили и мылись в бане и стирали там же. А тут ни дома, ни бани…. Где попало, у кого попало, когда-то приходилось помыться в бане.… Помню, зимой у знакомых, разрешили помыться нашей семье, но в «первый  пар». Это когда и не все мужчины  ходят в первый пар мыться. Воздух раскален, дышать нечем, а нас мама завела всех троих. Пока мыла Сашу - он кричал изо всех сил, а мне стало дурно. Мать нервничает, отшлепала меня, а Вася, как мышонок, всегда боялся матери, был тихим, молчаливым. И тогда боялся плакать. Я плачу, мать моет, нервничает, кричит, дергает за волосы. А у меня в груди горечь и очень больно. Бедная моя мама! Бедные мои родители! Бедные мы, дети! И счастливы, что были у нас такие родители, что по своему, по-простому любили нас, сберегли, сохранили в то ужасное время… Светлая память им!

             Мы снова переехали на четвертую квартиру. Большой дом из двух больших  комнат и сени. Но сарай был разрушен и потому корову держали в сенях. Дом стоял в конце улицы, на выезде из деревни, второй с краю. Но заболела мама малярией. Сначала приступы были через день, потом, каждый день, а ко второму году больше двух разов в день. Мама совсем ослабела. Мы, дети, без присмотра. Отец приходил с работы, топил печку, готовил кое-что, доил корову. Потом решили, что бы я попробовала доить. Отец стал учить, показывать. Я уперлась головой в брюхо коровы, сидя на скамеечке, тяну за соски, но ничего не получается. А мне как раз вечером идти в клуб. Мы, дети выступали, должны были танцевать. А мне в волосы попали с брюха коровы насекомые. Это было что-то страшное, мне казалось - лезвием  полосовали всю голову, жгло нестерпимо, вся голова в огне,… но я танцевала. Прибежала домой:- мама, что это такое? Мама гребешком вычесала двух красных (чуть меньше блохи) насекомых. И мне сразу полегчало.

             Весной, за порядком домов, на восток к лесу (в низине) зазеленело все. И мы, дети, пошли по ней по направлению к лесу. Дошли до леса, но углубляться не стали. По пути срывали первые цветы - нежные подснежники. Я отстала, а дети вдруг заспешили назад, а я, возвращаясь, почему-то уклонилась направо и пошла мимо кладбища. А за ним по возвышенности шла дорога к началу нашей улицы. Я и хотела подняться и пойти по этой дороге. Но только стала подниматься, как слева в закуточке увидела огромную серую собаку. Она лежала и грызла огромную кость, собака походила на волка. Ветер, к счастью, дул в мою сторону, поэтому она не заметила меня. А я, увидев, стремглав побежала назад, к дому, по этой равнине. Дома рассказала, не подумав, и потому мне дали взбучку.

             Мне уже десять лет. Мама попросила, чтобы я постирала рубашонки своих братиков и свое платьишко. А потом я пошла, полоскать на озеро, хоть это было не так близко, но зато можно было искупаться. Накупавшись, я пришла с бельишком в тазике, а у нас - гости. Приехала мамина сестра, моя крестная, Татьяна Антоновна и с неродной дочерью-падчерицей. Тетя вышла замуж уже в годах, своих детей у нее не было, да и замужем она не была, а теперь у нее появилась дочка. По характеру тетя была ласковая, с людьми приветливая, общительная, простая и верующая. Она так ласкала дочку Тоню, на два года старше меня. А Тоня так была изнежена лаской. Для меня это было дико. Меня никто так не ласкал! Отец любил меня по- отцовски, но так сдержанно и лишь когда выпивал, он быстро пьянел, не мог быть сдержанным и говорил собеседнику, какая у него хорошая дочка, а перед смертью сказал маме: - « Я очень любил Нину…».

             Помню, однажды мама сидит на кровати в ночной сорочке без рукавов. Руки нежные, белые. Я увидела и хотела приласкаться, залезла на кровать и прижалась щекой к ее мягкой и теплой руке. «ИЩЕ ЧЕГО!».  Это была моя первая и последняя попытка и хороший урок на всю жизнь. Я росла понимающей, уроки схватывала сразу!

              Крестная посмотрела на нас, запущенных детей, на маму, измученную, больную, пожалела нас. Но помочь ничем не могла. Она жила в Средней Азии на станции Арысь. А мы здесь. Они уехали, у мамы приступы, даже бывает без сознания. То жар, то озноб - все одеяла на нее стащим. А зимой чуть не уморили ее. Отец пришел с работы, а мама без сознания. В начале приступа сильный озноб, и мы укрыли ее одеялами.  А отец растопил печку, стало тепло, даже жарко и никто не подумал, а как там, на лежанке мама…. Когда отец на ее стон подошел, то увидел, что она без сознания, вся в жару, а под ней тоже постель как огонь, горячая. Он перенес ее на кровать, но мама долго не приходила в сознание.

            Зимой мама купила мне новое пальто. Черное, длинное, мягкое, теплое, легкое с черным пушистым воротником из настоящего меха. Оно было мне не по росту и не дешевое. А другим детям (школьникам) купили по росту - красные, тяжелые, воротник искусственный, серый, как щетина. Маму ругают, обсуждают - вот какая не умная, деньги некуда девать. Но на другую зиму я подросла, и пальто стало уж не такое длинное, и  я носила его с удовольствием. А у тех, других красные пальто стали малы и даже лопались по швам. Но мама никогда не была злорадной, она просто никогда ни на что не обращала внимания, а делала все так, как считала нужным. А я так радовалась своему пальто, что  в первую зиму на переменах бегала к вешалке и гладила мое пальто и не могла на него нарадоваться.

            А отца нашего по профсоюзной линии выбрали в профком по «культурным мероприятиям». Это неграмотного человека! Только кто-то злорадный мог додуматься до такого! Отец отказывался, но его никто не хотел слушать. Дали ему патефон, иголки патефонные и четыре пластинки. Вот мы и стали дома участвовать в культурных мероприятиях, то есть крутить эти пластинки и слушать песни (народные) и музыку.

             Я хожу уже в четвертый класс. Мне уже одиннадцатый год пошел. Понравилась я Ване, однокласснику. Однажды иду со школы, а ко мне подходит женщина и ласково говорит мне: - « Тебя зовут Нина?» «Да» - отвечаю. А она говорит мне:-  «Ниночка, меня так еще никто не называл,- ты меня не бойся. Я – Ванина мама. Ты так понравилась нашему Ване, он мне все уши прожужжал, какая ты хорошая. Пойдем, зайдем к нам. Я тебя хочу угостить» Я застеснялась, стала отказываться (но я не умела отказываться и всегда соглашалась), Ванина мама повела меня к себе, но Вани дома не было. А мама его объяснила мне, что он застеснялся и убежал. Угостила меня чаем, дала конфет, и я пошла домой. Что чувствовала - не знаю. Но запомнилось.

            Больше попыток с Ваниной стороны не было, а я по-прежнему его не замечала. Ведь у меня тогда уже была – нет, не школьная, а детская первая любовь. Тогда мы жили еще в селе Островное, в своем доме. Я перешла во второй класс - мне исполнилось восемь лет. У меня была подружка Вера, на два года старше меня. А по развитию мы были одинаковы. Ее, еще очень маленькой родная бабушка оставила у себя, когда развела сына с нелюбимой снохой, а Верина мама с меньшей дочкой ушла к своим родным. Чтоб внучка Вера не мешала, бабушка поила ее маком, и девочка все время спала. А когда родители сошлись, то заметили у Веры отставанье в развитии и глухоту. Мы очень дружили с ней. И вот она в десять лет влюбилась во взрослого парня - Федю. А у него был друг помоложе - Вася «Г»арбузив. Невысокого роста, черноволос, очень смуглое лицо и карие глаза. И, как ни странно, он мне понравился очень. Мы с Верой играли вместе, вздыхали, рассказывали друг другу, как нам нравились - ей Федя, а мне - Вася. И вот однажды летом я шла от Веры домой. Через площадь наискосок шел Вася. Я опережала его, но задержалась на перекрестке. Он поравнялся со мной, протянул руку, провел по волосам и сказал по-украински, как мы все говорили: «Яка хорошенька дывчина» и пошел  дальше. А я повернулась и побежала к Вере, чтобы рассказать ей об этом, а сердечко радостно билось, и я была очень счастливой. Потом я бегала к его дому, но Васю не встречала. Он был на работе. Было ему лет так 16-17. А потом они уехали, и больше я с ним не встречалась никогда. Но запомнилось.

              Измученная болезнью, мама решила поехать со мной в свое село Островное к «фершалу». Пошли к нему на прием. Мама рассказала, а он и говорит ей: - «Так тебе и надо. Давно бы приехала и не хворала бы столько. И дал маме 3 ТАБЛЕТКИ хины. Мама говорит ему, что она пуд их, наверное, выпила за два года. А он сказал, как их надо принимать. За полчаса перед приступом - одну, на другой день - тоже одну и на третий день тоже. Мы остановились у мамы Поли – жены маминого погибшего брата Владимира Антоновича Назарова. В Гражданскую войну он был расстрелян своими же, белыми казаками. Ну вот, пришла мама от «фершала», а вскоре за полчаса перед приступом приняла одну таблетку хины. И ничего не почувствовала. Все было, как всегда.

            На следующий день мы уже приехали домой. Она так же приняла за полчаса до приступа одну таблетку хины, но приступ прошел гораздо легче. А на следующий день она забыла принять третью таблетку. Но приступ не начался. Вот так - пуд таблеток хины за два года и две таблетки с умом принятые! И вот результат…

     А это еще осенью 1935 года. Отец работал в рыболовецкой бригаде и за работу ему привезли улов рыбы в телеге и сказали маме, как ее можно посолить. Отец сделал бочку, мама купила соли, уложила брюшком вниз, а спинками вверх - посолила всю рыбу. Всю зиму мы солонцевались. Сначала запах сырой рыбы, но станешь, есть - такая вкуснятина! Отец очень любил солонцевать, и мы, дети, тоже.

             Тогда же летом, позади домов, ехали цыгане: два верблюда впереди с поклажей, за ними лошадь, запряженная в телегу. На телеге маленькие ребятишки, а по бокам шли взрослые цыгане. Вдруг кто-то из наших детей закричал, что Шурика цыгане посадили в телегу и поехали быстрее. Я побежала вдогонку, сильно кричала, а, наискосок, по дороге шел мужчина. Тогда цыгане ссадили Сашу с телеги и поехали дальше. Было Саше тогда 6 лет.

            Лето 1936 года - мне 11 лет. В затмение было страшно, когда день превратился в ночь. А однажды по нашей улице проехали очень много легковых машин. Прошел слух, что Гирьяльское озеро не что иное, как рукав Ледовитого океана, очень глубокое и что оно может прорваться. Оно расположено под крутой горой, в форме стога, круто заканчивающегося перед низиной, что идет к реке Урал. Тогда нам было страшно, хотя озеро было в километрах27-30 от нас.

              Как из Островного в Новочеркасское, так и из Новочеркасска по совету того же «парткома» отец уехал в город Орск (площадка Никель) на строительство Никелькомбината. А потом и мама с нами. Не помню, как ехали до станции Саракташ, что за 30 км. На северо-востоке. Помню, только, что мы на приезжем дворе, напротив вокзала, и маму, измученную, в хлопотах: достать билеты, сдать багаж-сундук. И помню, как подъезжали к станции Никель, по мост, а под него проезжали автомашины разные.

               И вот мы, сельские, деревенские жители, приехали в рабочий поселок. В среду рабочих, состоящих из таких же (в большинстве) деревенских батраков. Но были среди нас и другие, разные перекрашенные, смешавшиеся среди всех.

              Домов мало. В основном - бараки и бараки-общежития, стоящие на большом расстоянии друг от друга. И оба порядка - тоже на большом расстоянии. Нас поселили в бараке-общежитии. Это - длинный барак, с обеих сторон окна, а с одной - две входные двери. Внутри барак разделен на четыре секции. Нам досталось место не со стороны окон, а с глухой стены. Семья от семьи отделялась подвешенными одеялами, а за ними – кровать каждой семьи. С нашей стороны были три семьи. Мы посередине, а со стороны окон тоже три семьи. У нас две кровати, у стенки стол, а у входа - сундук.

             Вот уже и в школу пора. Я пошла в 5 класс, а братишка Вася - в первый класс, а младшему Саше еще только 5 лет.

    11 сентября 1936 года с сумкой с книжками подошла к выходной двери, взялась за ручку и…больше ничего не помню. Очнулась тяжелобольная.    Лежу на кровати, страшная боль в груди, но врача не вызывали.

             Страшно, нестерпимо болит голова, а в секции духота, накурено, шум. Играют дети, громко кричат взрослые. Играет гармонь, запах водки….. К тому же оказалось, что у меня понос. Я без сил, мама сажает меня на высокую жестяную урну. Отправить в больницу - ума не хватило. Наконец вызвали врача. Врач пришла не сразу, увидела тяжелобольного ребенка, но в больницу не назначила. Мне стало совсем плохо. А мама села писать письмо своей сестре в Арысь. Пишет - Нине совсем плохо, наверное, умрет. Но  не умерла. Не суждено, знать, было! Чуть стало полегче. Мама и говорит мне, что уже я большая и ей неудобно с урной возиться, чтоб сама теперь ходила в туалет. И я пошла сама. Но почему было ей не проводить, не проследить? Ноги у меня дрожат, силы нет, но со ступенек сошла и пошла дальше. А там тоже ступеньки и на дыру, что бы попасть, нужно было подняться на возвышенность. Со страхом кое-как поднялась, присела, а ноги не держат. Как же мне было плохо…. Не знаю, как я добралась до постели.… Пишу о маме без обиды. Просто в детстве и юности  от родителей она не видела ничего хорошего, доброго. Не  научилась, негде было, не у кого.

            Врач,  что была тогда, сказала, чтоб привели меня в амбулаторию. Но я идти не могла, устала, и мама взяла меня на плечо и понесла. А мне захотелось в туалет. Это ее сильно раздосадовало. Благо, по-пути, такой оказался. Обратно с амбулатории нас отвезли на подводе.

            Врач назначила 30 уколов ХИНЫ?! И, чуть я встала на ноги, стала ходить на уколы. Приняла аж 23. А на 24 дежурная медсестра оказалась не еврейка, а русская. Она возмутилась, когда я сказала, сколько я приняла и сколько назначили, и строго сказала, чтоб больше сюда не показывалась и что мне не нужны эти уколы.

            Когда я поднялась с постели, худющая - одни лопатки торчат. Сяду - сил нет, согнусь как старуха, а позади меня укатывается со смеху соседка - передразнивает меня, шутит….

           Мне захотелось соленых огурцов. Мама дала большое блюдо и 3 рубля денег. Я купила полное блюдо, но донесла до дому два или три огурца. Мама ужаснулась: - « Як ты не лопнула…?»

            С октября я пошла в школу. Сильно отстала и никого не знала, но как-то потом вошла в норму. В первом классе учительницу звали Надежда Петровна. В третьем и четвертом - не помню, а в пятом - Наталья Алексеевна Бирючкова, светлая ей память! Она была добрая, внимательная, относилась к детям с душой. А вот и Первое мая 1937 года. День, запомнившийся мне на всю жизнь. Н.А. отобрала из всего класса четырех девочек, и они надели сарафанчики с очень пышными юбочками, а на головы – шапочки, а сверху прикрепленные лепестки, как у ромашки и в середине - оранжевый шелковый кружок. А все костюмчики и шапочки ею были сшиты из марли. И среди этих ромашечек была и я.

             Мы, школьники, пошли все в старый город (Орск), чтобы там пройти вместе со всеми взрослыми мимо трибуны с плакатами и знаменами. До города- 6 километров. Поле, приречный лужок, мост через реку Урал, и сразу дома города начинаются.

              Мы прошли с демонстрантами, а потом я и девочки возвращались домой. Настроение было радостное. День ясный, солнечный. Мы останавливались под деревьями, смеялись, пели. Не заметила, как подошел ко мне мой отец. Улыбался ласково, погладил меня по «ромашке» и позвал, чтобы пошла с ним, но понял мое настроение и сказал, что если я хочу идти с девчонками, то ладно. И он ушел, а мы продолжали свой весенний путь - четыре «ромашки».

            Отцу дали отдельную комнату в бараке напротив. И хоть номер комнаты был 13, мы радовались очень. Я отца уже называла не «тятя», а папа и говорила уже на русском. Отец сделал из фанеры шифоньер. Правда, сверху фанеры не было, но была дверца. Наши сменные одежды и мои платьишки висели там (их почти не было, сменных). Постираем и на себя. С шестого класса я была самостоятельна - сама стирала на себя, гладила, ходила в баню. В комнате было уютно. У большого окна на западную сторону стоял стол, а на нем цветок, что рос не по дням, а по часам и зимой и летом, весь в алых цветах, а лепестки покрыты золотистым песочком - «Ванька мокрый", хрусталик, бальзам. Никогда больше я не встречала  цветок - хрусталик  с такими цветками.

             По обе стороны стола, слева - солдатская односпальная кровать. На ней спали «калачиком» оба братишки. А с правой стороны - моя     кровать. За ней, в ногах, шифоньер, впритык к стенке и поперек комнаты. Вот и «детская» наша комната по эту сторону. А по другую, за шифоньером -двуспальная кровать для родителей, на пружинах. Как войдешь в дверь - по правой стороне от нее вешалка, а по другую сторону - умывальник, тазик под ним на табуретке, а в углу в закусочке - помойное ведро. А дольше к столу на табуретке чистое ведро с питьевой водой. А на другой табуретке сначала была керосинка, позже ее сменил примус. Вот и вся обстановка. Уборкой квартиры занималась я. Полы деревянные, не крашеные мыла часто.

              Вещи прибирать на место не были приучены никто. И это меня очень расстраивало. Так и ходишь и прибираешь за всеми. Мама устроилась на работу в столовую прачкой, на время отпуска прачки, что была там. Замызганные, черные халаты за это время превратились в белоснежные.

            Замачивала, кипятила, прополаскивала и  стирала как надо. Когда пришла настоящая прачка с отпуска - ей это очень не понравилось, и она невзлюбили маму, и интригами изжила ее вообще из столовой. Сначала маму перевели делать мороженое - помощницей. Мастер был доволен ее работой. Но вдруг перевели ее печь пирожки. Целый день у раскаленной плиты. Но после двухгодичной перенесенной болезни сердце у нее было надсажено, и она не смогла там работать и уволилась. А вскоре поступила в здравпункт - санитаркой.

             Так вот, когда мама стала работать - решили, что готовить обеды буду я. Ничего сложного нет - закипит вода, положить все продукты, а когда сварится - заправить комбижиром. Вот и все хитрости. Но на керосинке я не успевала, нервничала, боялась опоздать в школу. Да и с уроками не стала успевать. Еще и уборка комнаты, стирка, глажка своего белья. Но нашли выход - купили примус. Научили, как обращаться с ним - дела пошли быстрее. Мальчишек (братишек своих) я почти не видела. Вася ходил в первую смену, а я – во вторую. А Саша с утра до ночи - на улице, вольный казак! Прибежит, запыхавшийся, отрежет кусок хлеба, намочит водой, макнет в сахар - и уже убежал. Ни какого сладу с ним!

            Мне уже исполнилось 13 лет. Перешла в седьмой класс. Вот уже и каникулы. Но родители , на деньги за  проданные ранее дом и корову, решили купить корову. Рядом с туалетом построили низенький сарайчик и сказали мне, чтобы я ходила за травой к лесу. А как ее руками рвать? И я стала ходить по картофельным огородам и полоть траву. Набью мешок, на плечо и понесла домой. А была я невысокого роста и худенькая.

             Соседка Варламовна - пожилая женщина, увидела меня с мешком на плече - ужаснулась. А при встрече с матерью стала говорить ей - «Наташа, ты так загружаешь дочь свою, у нее нет свободного времени, да и тяжести такие ей носить еще рано, она еще не окрепла до этого». Наверное, это повлияло. А может быть предстоящая  поездка моя с Нюсей и ее сыночком Федей, по ее просьбе, на мою родину в село Островное. А она ехала к родителям мужа для знакомства с его родней. А муж ее, тот самый молодой человек Федя, о котором вздыхала подружка моя Вера. Нюся, а точнее, земляк наш Федя Литвинов - ее муж, попросили родителей, чтобы я поехала с Нюсей, чтобы помочь ей в дороге с ее маленьким сыночком - тоже Федей. И мы поехали.

            А перед этим мама купила  мне аж три платья. Три раза стояла в очереди. Я взяла только одно новое платье и еще одно, старенькое - для смены. А когда вернулась с поездки, то оказалось, что одно новое платье, что нравилось мне больше всего - продали. Меня это огорчило очень. Но все же два остались!

              Как ехали туда и обратно в дороге, как-то не запечатлелось. Помню, приехали в село Островное - Нюся пошла к родным Фединым, а я к своим родным - маме Поле. Так ее все родные звали, и взрослые и малые. Она сноха мамина - жена брата Владимира Антоновича Назарова, погибшего в Гражданскую войну. Она жила с сыном Михаилом. Была очень молчаливой, в вечных хлопотах. Не видела ее сидящей, отдыхающей. Со мной она тоже почти не разговаривала, а я с детства была очень застенчива.

            Но в это время приехали из Арыси новобрачные, ее дочь Паша и муж ее Афанасий (Афоней). Они веселые, молодые, счастливые - ходят по гостям. Да еще тетя, моя крестная  Татьяна Антоновна приехала из Арыси. Возможно даже, вместе приехали. Ну а мне стало скучно. Навестила Нюсю и ее Федю. С кузеном Мишей (намного старше меня) один раз съездили на подводе на реку Урал.  Там он посадил меня верхом на лошадь и прокатил чуть-чуть. А после у меня болело все. Он был не очень добрый, к себе не располагал. Я это чувствовала.

               А за Уралом всего в 17 км село Крючковка (Нахаловка). Там жила папина племянница Нюра. Решили поговорить с почтальоном Крючковским, что бы он отвез меня в Крючковку к родным. Вот мы и встретились. После ее сватовства прошло более 10 лет. Тогда мне шел третий год, а теперь уже 13 лет.

              Нюра была ласковой. Много говорила со мной, купили материал в клеточку  и пошили  у соседки мне юбочку с кофточкой. А потом показала береженые вещи - шелковые красивые платки. «Это я берегу,…когда ты вырастешь, подарю тебе…». Но не пришлось - война все смела!Через три года…

             С какой радостью потом я вспоминала мою сестрицу-страдалицу. У нее родились только мальчики - пятеро. В войну мужа взяли в армию, а она одна с такой оравой, работала в колхозе и дома без отдыха. И голодали и холодали…. А старший сынок Миша после 7 класса пошел в училище (в ремесленное, в Оренбурге). Там ускоренно их обучали и по заводам распределили. Но дали отпуск-неделю.

            Пока доехал до дома - уже и возвращаться пора. А мать говорит ему, что много мужской работы накопилось в доме - чтоб помог. Недельку если задержится - там поймут. Ничего не будет. Миша к месту назначения опоздал на неделю. Шла война - законы военные. Его, мальчика в 15 лет осудили и дали 5 лет в колонии ИТК. После окончания срока еще года полтора не отпускали на волю. Мои родители тогда в 1948 году переехали и жили в Крючковке. И я, будучи уже замужем, приехала к ним из Ташкентской области на время родин. Сестра Нюра попросила меня написать, куда следует, что бы ее сына отпустили. Три дня я писала письмо самому Калинину в Верховный Совет. Очень сжато, лаконично, но самое главное-война, муж на фронте, одна с пятью детьми работала в колхозе, ничего не получали за труд. По неграмотности своей задержала сына, и за это он был осужден. Срок прошел, а его не отпускают. Его отец пришел с войны по ранению, семья голодала. Принес с поля горсть пшеницы - его осудили и посадили на год, а когда пришел оттуда очень больной, то вскоре умер. Не знаю - письмо ли помогло или так пришлось, но Мишу отпустили, не было дома его 7 лет…вся его юность.

            Это все произошло потом, а сейчас конец лета 1938 года. Мы благополучно съездили и вернулись. Стала готовиться к школе. А вот и начало занятий. У нас новая учительница - классная руководительница 7 «б» класса. Маленькая, худенькая, а строгая - ужас! Ученики тоже новенькие. Трое - второгодницы и один - племянник нашей руководительницы Екатерины Григорьевны Трофимовой. Звали его Аркадий. Он на два года старше меня. И у мамы и у тети один сынок и племянник, избалован. Ветреный, но веселый, живой, интересный. Он понравился всем нашим девчонкам. А «Екатеринушка», (так мы стали ее звать между собою) стала нас рассаживать по партам. К этому времени я заметила, что Аркадий обратил на меня внимание. Я тоже обратила на него внимание.

             И вот, стоим мы, построились в ряд, а Е.Г. называет по фамилиям и указывает где, с кем сидеть. Мне, конечно, очень хотелось, чтоб с Аркадием. И ему, наверное, чтобы сидеть со мной. Наконец, мы остались вдвоем. Сначала назвала меня и во втором, среднем ряду указала вторую парту. Я села, а потом и Аркадий рядом сел. Я была очень довольна, он - не знаю.…Но, зато, все девчонки окрысились на меня и стали следить за каждым нашим движением. Прихожу я на занятия, положила сумку в парту, а Артюшенко Рая (на два года старше меня) вдруг захотела со мной дружить. Я, простодушно, приняла это как надо.Вот мы с ней под ручку носимся по коридору, залу, другому коридору и обратно. Весело, радостно. Прозвенел звонок. Я вхожу, а на парте разложены мои ручка, чернила, тетрадь, книга. Мне это так странно, а Аркадий улыбается, проверяет - понравилось ли мне. Потом спрашивает, сделала ли я перевод по немецкому, он может дать мне переписать. Но я сделала сама. Я сижу, слушаю урок внимательно, а он поправил мою юбку. Я удивилась, мне это не понравилось, но не дошло до сознания, что самой нужно быть аккуратнее.

             У меня хорошее настроение. Мы по прежнему с Раей носимся на перемене вдвоем, но прозвенел звонок на урок и, идя в класс, она говорит мне: - «Все в классе говорят, что на уроках Аркадий тебе гладит коленки…». Меня - как обухом по голове! Я остановилась, шок поразил меня! Я закричала: - «какая гадость». Потом заплакала. Слезы лились градом. А она повернулась и пошла на урок, как ни в чем не бывало. А я побежала к выходной двери, выскочила на крыльцо, а по ступенькам поднимался Аркадий. Увидел меня рыдающую, кинулся ко мне: - « Кто тебя обидел…?Что случилось?». Но я, в сердцах, в гневе? - «Уйди ты….»-будто он обидел меня. И побежала домой. Книги, сумка, остались в классе.

            Я на уроки больше не пошла. Никто вечером сумку мне не принес, и лишь на следующий день кто-то все же принес. Когда я пришла на следующий день в класс, никто со мной не разговаривал. Раису, как подменили - больше ко мне не подходит. И никто из учителей не спросил, почему я ушла с уроков. Аркадию я сказала, чтоб книжки, тетрадки мои не доставал. Он почувствовал во мне перемену, но спрашивать не стал, а вскоре уже вращался в компании девушек, где была и Рая. Вот такая короткая и горькая была моя первая любовь! Но и длинная, на всю «оставшуюся жизнь». Я его полюбила в первый раз и любовь это всегда жила во мне. Но не сумела защитить свою любовь. Они старше меня - интриганки - сумели легко, играючи отнять ее у наивной молоденькой девчонки. В войну он был на фронте.

             Переписывался со многими девчонками. Но мне он не писал. А когда кончилась война, его сразу не демобилизовали. И он служил в Кандалакше, на Кольском полуострове. В январе 46 года был в отпуске у своей тетки «Екатеринушки», а вернее, так я думаю, что она дала ему мой адрес, и весной уже он прислал на мой адрес (но всем девчонкам, четырем бывшим одноклассницам, с которыми я училась в Ташкенте в ТТИ - Текстильный институт) письмо. И еще несколько до лета и свои фотокарточки. На одной он написал: - «вспомни, как мы сидели за одной партой и хотели, но не смогли сказать друг другу, о чем мы думали. Потом были две встречи, но об этом потом - по порядку. Долго переживать мне не пришлось. К концу зимы пришла в класс к нам новенькая ученица, Аня Шейко. Божий подарок мне - ее дружба, длившаяся всего около полугода или чуть больше. Она приехала с Ферганы и жила у своей сестры, взрослой, семейной уже.

             Худенькая, в голубеньком платьишке, такой - же шляпке (маленькая мама). Белолицая, светло-голубые глаза и такая добрая, простая, обаятельная улыбка на лице. Она пришла в наш нездоровый, клокочущий интригами, наш недобрый класс. Самые бойкие (им уже по 16 лет) присмирели ,будто укрощенные ее доброй улыбкой. Стали приглашать ее к себе. А жили все в бараках-комнатах. Она навестила всех, но нашлась причина, пришла ко мне за книжкой. Мы разговаривали, смеялись. Ей понравилась моя простота, наивность, непосредственность. Как я уже упомянула, в комнате нашей было чисто и уютно, как ни у кого других (это тоже был повод, чтоб невзлюбить меня). И Аня стала дружить со мной, выбрала меня. (Ах, я опять бельмо на глазу интриганкам!)

            Закончился учебный год. Сдали экзамены. КАНИКУЛЫ. А мне уже 14 лет. О дружбе с Аней и каникулах, чуть позже. А сейчас я вернусь назад….

           Зима 1938-1939 года. Как я уже писала - родители купили корову…. 

    Комментировать

    осталось 1185 символов
    пользователи оставили 17 комментариев , вы можете свернуть их
    Влад Валентиныч # написал комментарий 25 октября 2012, 13:39
    Продолжение... а может и окончание..следует. ....как получится...
    Аленка Аленка # ответила на комментарий Влад Валентиныч 25 октября 2012, 14:33
    Валентиныч, а когда Ваша мама приняла решение записывать рассказы о себе и своей семье?
    Влад Валентиныч # ответил на комментарий Аленка Аленка 26 октября 2012, 02:47
    Будучи на пенсии мама в основном писала стихи (для себя). А воспоминания записывала после моего напоминания.... Пишет...потом бросит. Потом снова напоминание...вот поэтому все оказалось в разных местах и на разных листочках...Это я сейчас сбил во что то общее.А рассказиков было что то около 20...
    Алина Алексеева # написала комментарий 25 октября 2012, 15:12
    Замечательный рассказ.Так искренне написан,что оторваться нельзя.Просто выделите в следующий раз на части.Так много знакомого,хотя мы и другое поколение.Низкий поклон вашей маме за её труды.Понимаю,что уже ,наверное нет в живых,а память осталась.
    Влад Валентиныч # ответил на комментарий Алина Алексеева 26 октября 2012, 02:52
    Подскажи.. на какие части? Повесть сделана из частей...сейчас снова разбил на части....))) Мама умерла 2009 году в апреле, после инсульта. У меня на руках...Только сейчас понимаю, как был перед ней виноват...что мало времени ей уделял...своими бедами занимался...
    Алина Алексеева # ответила на комментарий Влад Валентиныч 26 октября 2012, 15:06
    Неважно,как разделите.Сами понимаете,что длинные тексты читать не любят.Воспоминания замечательные Я тоже жалею,что мало внимания уделяла маме.
    олег леший # написал комментарий 25 октября 2012, 15:22
    История Великой страны. Только не в "картинках", по-человечески. Очень захватывающе, вспомнились отрывочные рассказы моей мамы. Спасибо.
    Влад Валентиныч # ответил на комментарий олег леший 26 октября 2012, 02:53
    И Вам, Олег, спасибо, что уделили время....
    Алла Мироненко # написала комментарий 25 октября 2012, 16:06
    Как хлолшо, когда родители оставляют память о себе еще и в рассказах. Спасибо, Влад, что поделился с нами воспоминаниями о той эпохе и ее людях...через мамины рассказы.)
    Влад Валентиныч # ответил на комментарий Алла Мироненко 26 октября 2012, 02:56
    Спасибо и доброму другу...что не забывает....))) Но ты и про свою страничку не забывай тоже...)))
    Алла Мироненко # ответила на комментарий Влад Валентиныч 26 октября 2012, 09:31
    Не пишется и не читается...
    • Регистрация
    • Вход
    Ваш комментарий сохранен, но пока скрыт.
    Войдите или зарегистрируйтесь для того, чтобы Ваш комментарий стал видимым для всех.
    Код с картинки
    Я согласен
    Код с картинки
      Забыли пароль?
    ×

    Напоминание пароля

    Хотите зарегистрироваться?
    За сутки посетители оставили 562 записи в блогах и 5138 комментариев.
    Зарегистрировалось 193 новых макспаркеров. Теперь нас 5029581.
    X