Ветеран ВМВ Хайнс Кюн о войне.

    Эту статью могут комментировать только участники сообщества.
    Вы можете вступить в сообщество одним кликом по кнопке справа.
    Антон Ермолаев написал
    1 оценок, 136 просмотров Обсудить (0)

    Kuehn Heinz

    93-х летний ветеран Второй Мировой войны - о годах своей жизни до начала войны, во время войны и после войны.

     

    Как восприняли начало войны?

    С досадой: собирался вернуться домой. Меня ожидали подруга, работа по специальности. Были уже тогда планы женитьбы. Теперь все приходилось отложить.

    Это нисколько не означало, что я был против самой войны. У стран-победительниц в Первой мировой, наживавшихся на репарациях из Германии, имелись все возможности предотвратить ее. Достаточно было согласия на ревизию Версальского договора. Они на это не пошли – нам оставалось лишь одно: отстоять свои права с оружием в руках. Другого выхода не было.

    Когда началась война, думали, что она столько продлится?

    Нет, какое там... Мы с женой были помолвлены в начале войны, собирались пожениться в 1942 году. Перенесли свадьбу на год в полной уверенности, что война к тому времени уж точно завершится. Но она все не кончалась. В итоге, мы, устав ждать, поженились в 1944 году, но и тогда до конца было еще далеко.

    На границу с Польшей нас перекинули еще до начала боевых действий. Помню, в нашу задачу входило наблюдение за передвижениями войск и транспорта по ту сторону границы. «Крещение огнем» получил под Ломжей, это в районе Белостока. Здесь шли бои за переправу через Нарев. А в октябре, в Брест-Литовске, заработал свой первый Железный крест – не я один, товарищи тоже получили награды. Наша задача состояла в поддержке пехоты. Требовалось уничтожить польское орудие, державшее под обстрелом дорогу на Брест, по ней шли в наступление наши войска. Позицию заняли на железнодорожной насыпи, вырыв окопы для расчета. Они нам здорово пригодились: из крепости в нас стреляли по прямой наводке, беспрестанно пытались достать пулеметным огнем – приходилось то и дело нырять в окоп, спасаясь от пуль. Тогда же впервые увидел убитых товарищей. С непривычки испытал сильный шок. До сих пор помню, это произошло 16 сентября 1939 года – в тот день нас изрядно потрепали. Среди павших находился и командир взвода лейтенант Радтке – первый в списке безвозвратных потерь офицерского состава нашей роты.

    Так мы провоевали, в общей сложности, три дня, пока сопротивление защитников Бреста не было сломлено. После взятия крепости обнаружилось, мы вывели из строя не одно, а три или четыре орудия, сколько точно – уже не знаю. Поляки оттаскивали разбитые пушки в сторону, заменяя неповрежденными. На третий день из крепости больше не стреляли – путь для пехоты был свободен. На нашем участке это явилось решающим прорывом.

    По окончании кампании  меня произвели в фельдфебели, был направлен в офицерскую школу (Waffenschule) в Берлине – война с Францией обошла меня поэтому стороной. К своим возвратился уже лейтенантом.

    Война с Советским Союзом, насколько неожиданным явилось ее объявление?

    Довольно неожиданным, но я на эту тему недолго задумывался. Солдату, ведь, что... приказали – он пошел. Лозунг в то время был – война с большевиками. Его не приходилось объяснять: всем тогда было известно, что  вытворяли большевики в своей собственной стране. Так, что особенно голову не ломал.

    Воевать пришлось почти все время на Украине. Еще до начала польской кампании нашу вторую роту изъяли из 24-го дивизиона, передав 10-й танковой дивизии (группа армий Север, XIX армейский корпус). Затем все время были на подхвате, направляли туда-сюда, придавали разным дивизиям, армиям, так, что в одной, 16й армии, с родной частью мне пришлось повоевать лишь короткое время. Все дальнейшие перемещения происходили, однако, в рамках группы армий Юг. Лишь в самом конце войны, проделав отступление через Румынию и Венгрию, оказался в Мемеле. До капитуляции повоевал в Курляндии (Латвия) в составе 16-й армии, группа армий Север.

    Kuehn HeinzКонкретно по каждому эпизоду мне говорить сегодня трудно: очень многое стерлось из памяти. Сохранилось что-то вроде калейдоскопа несвязанных между собой впечатлений и случаев – где, когда они произошли, уже не могу вспомнить. 

    Дома у меня хранилась карта, где я отмечал все свои перемещения во время войны, на обороте – комментарии. В 1953 году по всей ГДР шли аресты участников выступления 17 июня и просто подозрительных, к числу которых я, несомненно, относился. Тогда, от греха подальше, уничтожил ее вместе с некоторыми другими документами. Как я сегодня жалею об этом!!! Слабеющей памяти она послужила бы неоценимым подспорьем.

    Какие же случаи врезались в память?

    Один такой случай я уже упоминал. Зимой 1943-го, под Изюмом. Мы только что прибыли из Франции. Рождество встречали еще там. 2 января нас погрузили в вагоны, 17 дней находились в пути. Когда уезжали, стояла теплая, солнечная погода. Украина встретила пургой. Уже во время выгрузки на конечной станции попали под огонь русских танков. Лишь благодаря поддержке нашей артиллерии смогли выгрузиться. Это было очень тяжелое время. Холод, снег, непрерывные бои. Наша позиция располагалась в овраге длиной примерно 120 – 130 метров, неподалеку от деревни, где находился обоз. Впереди, в двух километрах, находилась небольшая возвышенность. Из-за пурги прозевали, что противник, под ее прикрытием, обошел нас с флангов. Когда заметили, было уже поздно. Наши французские пушки из-за мороза вышли из строя, пришлось обороняться стрелковым оружием. Как стали подходить к концу боеприпасы, послал солдата в деревню за патронами. Тот долго не возвращался. Вдвоем с одним фельдфебелем, уже не помню, как его звали, отправились на поиски. Солдата увидели в канаве перед самой деревней, он делал нам отчаянные знаки: «Назад!» Оказалось, наш обоз уже был захвачен противником. Мы не попались, так как русские увлеклись его грабежом. Убегали огородами – и здесь напоролись на группы красноармейцев, шедших к деревне. Несмотря на маскхалаты, нас заметили. Мы попали под огонь ППШ. Убили фельдфебеля, мы даже не смогли подобрать его медальон. В нескольких километрах наткнулись на своих. 

    Где покоится бедняга-фельдфебель, не знаю. Когда была возможность, мы своих солдат хоронили. Многие, однако, остались лежать там, где их убило. И, что особенно гнусно, их смертные медальоны превратились в товар, сам видел на барахолке.

    Что знали об Украине до войны?

    Ничего. Нуль.

    Что поразило там?

    Удивило, с каким воодушевлением встречало местное население: хлеб, соль, транспаранты, частью даже на немецком языке. Жители, когда мы проезжали, приветливо махали, выстроившись вдоль дороги. Для нас – после Польши – подобный прием явился неожиданностью. Похоже, здесь нас с нетерпением ждали.

    Не только, когда побеждали – и в самом конце войны сталкивался с преданными нам украинцами. Как-то раз, это случилось где-то под Киевом, где точно, уже не помню, во время отступления, мне поручили разведать, не успели ли коммунисты войти в одну деревню. На дороге к ней видели пушку – требовалось выяснить, чья она. Отправились в разведку вчетвером, на легковом автомобиле. 

    И вот мы уже на окраине деревни. Выгружаемся из машины – вдруг дверь хаты напротив отворяется, на крыльцо выходит приземистый старик-украинец: «Красные здесь!»

    - Где красные?

    Указывает рукой в сторону церкви: «Там, на церква». (Так в оригинале)

    Оказалось, коммунисты, заняв деревню, обмывали в храме это событие.

    Впоследствии я часто вспоминал того старика. Меня занимало, кем он был. Почему решил нас предупредить? Что стоило ему не выйти из дому или, выйдя, промолчать – и я бы, наверно, не сидел сегодня здесь.

    Думаю, то, что мы не пошли на провозглашение украинского государства, являлось огромной ошибкой, стоившей нам верного союзника.

    На какой технике воевали?

    Моим первым орудием являлась 37-мм пушка, на Восточном фронте с первых дней доказавшая свою почти полную бесполезность. Доходило до того, что вынуждены были переквалифицироваться в пехотинцев – стреляли из МГ, карабинов.  Командиром был, помню, один хауптман-пехотинец, родом из Дармштадта. Так вот, он говорил мне тогда: «Ты ничего не потерял, поиграв немножко в пехотинца. Узнаешь немало полезного.» Он был прав. В пехоте я очень многому научился, среди прочего, и в том, что касается стрельбы. У пехотинца обостренное ощущение передовой, в отличие от истребителя танков, как правило, находящегося несколько позади, им вернее оценивается опасность. Он должен ясно представлять себе, где враг.

    После имел на вооружении 75-мм противотанковую пушку – это уже серьезное оружие. Пушки перевозились 10 – 12-тонными тягачами, обычно, фирмы «Майбах», но были и других заводов. Еще позднее перешли на самоходные шасси на основе устаревших танков. Во время переформирования во Франции нас довооружили трофейным французским оружием, для войны на Востоке абсолютно непригодным – по возвращении на Украину все пришлось побросать.  Мотоциклы французские в отличие от низких немецких были высоченными – мотоциклист представлял собой отличную мишень.

    В конце войны, в Курляндии, воевал в составе 731-го дивизионного противотанкового батальона на «Егерях» (Hetzer – «Хетцер»), самоходках на шасси чешского танка – заводы «Шкода», вооруженных 75 мм пушкой и пулеметом МГ 34. Благодаря низкой посадке, «Егеря» были меньше уязвимы – снаряды, обычно, пролетали над нами, не задевая – и прекрасно маскировались на местности, используя небольшие возвышенности – ландшафт в Курляндии холмистый. Были и недостатки: слишком тесно внутри, слабая боковая броня, для перезарядки пулемета требовалось выбраться из танка.

    В каждом взводе было по четыре машины, в бою они находились приблизительно в ста метрах друг от друга, иногда это расстояние было большим – зависело от конкретных условий местности.

    Стоит упомянуть и мотоцикл БМВ, служивший мне незаменимым средством передвижения в течение всей войны. Приходилось много заниматься разведкой местности: зачастую дороги, указанные на картах, дорогами в нашем представлении вовсе не являлись.

    Какое оружие противника являлось наиболее опасным?

    О тяжелой артиллерии сказать ничего не могу. Когда слышали, летит т.наз. «хандкоффер» (Handkoffer – ручная кладь, чемоданчик) – снаряд большого калибра, от 150 до 200 мм, он издавал звук «бу-бу-бу» – не особо волновались: знали, он упадет далеко позади, с нами ничего случиться не может. Другое дело русские противотанковые пушки, в первую очередь, 76,2 мм пушка «ратшбум» и – особенно в пехоте – минометы. Мина взлетает почти вертикально и падает также отвесно, когда, наконец, слышишь шум – бежать, укрываться уже поздно. Из стрелкового оружия могу назвать ППШ. Что до русской авиации, то она получила возможность досаждать нам в конце войны, когда немецкие самолеты практически исчезли с неба.  Коммунисты бомбили все подряд, их не останавливали знаки Красного креста: Советы, как известно, не присоединилась к Женевской конвенции. Из танков хорош был Т-34, один из лучших танков времен войны, замечательно приспособленный к местным условиям. Благодаря широким гусеницам он проходил там, где немецкие танки застревали. «Иосиф Сталин» – тот был слишком тяжел, неповоротлив. Еще в самом начале войны видел их много брошенных, иногда с перебитыми гусеницами. (Явно путает с КВ)

    Каким трофейным оружием пользовались?

    У меня была русская винтовка с оптическим прицелом, очень неплохая. А так, автоматы нам не требовались: мы же сидели в танке.

    Как относились к противнику?

    К простым солдатам ненависти не чувствовали: они в нас стреляли, мы в них – на то и война. Против комиссаров, однако, были сильно озлоблены  -  они же гнали собственных людей на верную смерть под дулом револьвера! 

    Самое тяжелое воспоминание о войне?

    Тягостные воспоминания связаны с гибелью товарищей. Разорванные на куски тела близких друзей. Конечно, на войне ко всему привыкаешь, чувства притупляются. И все же. Раз я отправил двух солдат занять пост на окраине деревни, зима, снег, на равнине подходы хорошо просматривались. Деревня, помню, называлась Елизаветовка. Всего пять – семь домов, их надо было удержать во что бы то ни стало по приказу фюрера – и за них шла упорная борьба, они постоянно переходили из рук в руки. Спустя какое-то время иду проверить постовых. Оба мертвы. Обоих снарядом разрезало пополам примерно на уровне пупка. Картина не для слабонервных. Хорошо еще, дело было зимой, в сильный мороз: летом пролилось бы больше крови, все выглядело бы еще ужасней.

    Помнится наше вступление во Львов в 1941 году. По обеим сторонам просторной аллеи, ведущей в город, стояли – куда ни посмотришь – гробы.  Как очевидец, своими глазами видевший подвал львовской тюрьмы – я его не только сам видел, но и фотографировал  – подтверждаю, что все, до последнего слова, в этом рассказе правда. Это не очень приятное зрелище – помещение, размером приблизительно в эту комнату, заполненное сваленными в кучу полуобгоревшими трупами. Позднее коммунисты пытались все приписать нам.

    Кстати, о фотографиях. Фотографировать не запрещалось?

    В каждой части были свои порядки. У нас, если что и запрещалось фотографировать, так только образцы нового вооружения. Хотя ни для кого не было секретом – стоит оружию попасть на Восточный фронт, как, самое позднее, через три дня оно будет известно противнику. У меня было много фотографий – их отобрали в плену. Осталась лишь малая часть, дома, в Германии.

    Расскажите, пожалуйста, о своих ранениях.

    Да какие это были «ранения» – царапины! Кое-кто, узнав, что у меня серебряный нагрудный знак за ранения, может подумать: «Здорово досталось мужику!» На самом же деле мне несказанно повезло: прошел всю войну – и ни разу не задело по-настоящему. 

    Перебежчики с той и с другой стороны...

    С русской не помню. С нашей... Под самый конец войны, в Курляндии, нас усиленно обрабатывали свои же офицеры, деятели Комитета Свободная Германия – он уже существовал тогда. Через репродукторы призывали нас сдаваться в плен, дезертирам обещались разные блага... Кое на кого такая пропаганда действовала... Перебежчики с нашей стороны имелись. Слава богу, из моих солдат никто не сбежал.

    В качестве бывшего военнопленного могу засвидетельствовать, ни одно из раздававшихся коммунистической пропаганды обещаний впоследствии выполнено не было.

    За что получили Немецкий крест в золоте?

    Согласно статуту, я должен был восемь раз совершить нечто, достойное Железного креста первого класса. Только вот, что я там совершал, уже не помню. Воевал. Должно быть, неплохо, раз удостоился такой награды. У меня сохранилась заметка из фронтовой газеты, но в ней описывается бой, состоявшийся позже, я уже являлся кавалером Немецкого креста.

    (Цитата: заметка из «Полевой газеты 16-й армии» от 4 марта 1945 года)

    ««Егеря» («Hetzer») и САУ Штурмгешютц

    Для отражения прорыва противника на участке фронта рейнско-вестфальской пехотной дивизии были задействованы семь «Егерей» (истребителей танков) и три САУ Штурмгешютц под командованием 24летнего хауптмана Кюна из Дойцена под Борной. Их задача состояла в поддержке контратаки роты фузилеров. Фузилеры занимают исходную позицию. В обед на холмистую, изрытую снарядами главную линию обороны выходят «Егеря» и САУ Штурмгешютц. После короткого массированного удара нашей артиллерии истребители танков во главе с командиром внезапно возникают перед вражескими окопами – и уже падают первые снаряды пушек «Егерей» в рядах большевиков. Захваченные врасплох, парализованные красные (Sowjets) пялятся на наводящие страх «Егеря», не замечая как к ним подкрадываются и САУ Штурмгешютц. И вот они стоят на их правом фланге, стреляя из всех стволов. Одновременно с громким «Ура!» во фланг врагу ударяют фузилеры, их автоматы собирают богатый урожай среди бегущих большевиков. Сломя голову выскакивают из окопов и остальные красные (Sowjets), пытаясь по полю спастись бегством в лес. Но и здесь их настигают снаряды и пулеметные очереди «Егерей». Огонь продолжался не целых 30 минут, но немалое количество убитых и еще больше раненых большевиков свидетельствуют об ожесточении боя. Захвачены четверо пленных, шесть пулеметов и множество стрелкового оружия. Поле боя за нами, прорыв противника ликвидирован. – С удвоенной самоотверженностью солдаты выполнили свою задачу, с каждым выстрелом отомстив красным (Sowjets) за то, что они творят у нас на родине с нашими женщинами и детьми.»

    Были ли Вы суеверны?

    Нет, ни суеверным, ни верующим никогда не был. Я и с церковью, по примеру жены, порвал официально. (Чтобы не платить церковный налог, которым в Германии облагаются католики и протестанты – примечание переводчика.) Всю войну был уверен, что выживу – и, в самом деле, не был обделен счастьем. Позднее у меня никогда, как у некоторых, не возникало и мысли, что не переживу плена. Маршируя в колонне пленных, думал: «Ну, вот, теперь идешь в плен. Прекрасным этот поворот в судьбе не назовешь. Но ты же не один в таком положении.»

    Когда стало ясно, что война, скорее всего, будет проиграна?

    Лично я утратил веру в победу со Сталинграда. Сомнения же возникли еще раньше. До начала войны я плохо представлял себе Россию, об Украине же вообще ничего не знал. У нас тогда о русских, украинцах не было и речи – войну вели против большевиков. Мы были отменно мотивированы, старания послужить на благо Отечества хоть отбавляй, трудностей, опасностей не боялись. И все же, стоило мне узнать немного страну, где пришлось воевать, сомнение – а хватит ли у нас сил выиграть эту войну? – появилось помимо воли. Здесь все давалось трудней, чем в Европе. Расстояния, погода, дороги, язык. Ремонтники, обоз безнадежно отставали – нам приходилось бросать пушки из-за мелких поломок. Не один я засомневался, были и такие, кто с самого начала не верил в успех – вслух такое, конечно, не говорилось, но можно было догадаться. Однако, сомнения сомнениями, но это не означает, что плохо воевали. Приказ есть приказ – всегда стараешься выполнить его, как можно лучше.

    И так до последнего звонка. Несмотря ни на что, и в самом конце войны старались воевать по-прежнему. Удавалось не всегда. Если бой складывался для нас удачно – настроение поднималось, казалось, еще не все потеряно. Это, как в спорте: победы окрыляют. Однако, часто оно бывало подавленным. Стреляешь, стреляешь – и все без толку: врагов не убывает. Наоборот. Если в начале войны соотношение сил было один к одному – один к двум, то в конце ее – не меньше одного к восьми.

    Меня – я командовал ротой – сильно угнетало качество пополнения, поступавшего к нам в последние месяцы войны. Призывы хорошо подготовленной молодежи, прошедшей школу Гитлерюгенда, к тому времени были уже выбиты.  Наши новые товарищи... что это была за публика! Старики, еле волочившие ноги... Требовать с них того, что обычно ожидаешь от солдата, было бесполезно. И ничего не умели, подготовка – нулевая, их приходилось учить с азов. Отсюда несли большие потери.

    Почему, думаете, проиграли войну?

    Причин не одна, их несколько. Многого мы, солдаты, в то время еще не знали, к примеру, о предательстве генералитета. А оно имелось. Генералы, еще в самом начале кампании, частично извратили стратегические замыслы Гитлера. Наряду с предателями, немалый урон понесли от карьеристов, наломавших дров в погоне за чинами и наградами. У нас таких называли «больными горлом» (Рыцарский крест носился на шее на ленте) и болезнь эта, надо признать, была широко распространена среди офицерства. Ну и неравенство в силах. Если вас десятеро, что можно сделать против сотни? А, ведь, так было, особенно в конце войны.

    Как строились отношения с населением?

    Размещались у жителей на постой. С отказом ни разу не сталкивался. Конечно, кое-кто, наверно, пускал нас не совсем по доброй воле, боялись... не знаю. Виду, во всяком случае, не показывали. Я же, размещая солдат, старался не слишком стеснить хозяев. На улицу никого не выгонял. Убедившись, что хата полна народу, искал своим людям другое пристанище.

    Жалоб на солдат от местного населения мне лично ни разу не пришлось выслушать. Нам же особенно ничего нужно не было. Бывали, конечно, и перебои в снабжении, но это случалось на передовой. Так, что, если и брали у хозяев, то какую-нибудь мелочь, луковицу, например. Я всегда спрашивал разрешения. Реквизиций не устраивали.

    Надо сказать, порядки у нас были строгие – никакой разболтанности. Дисциплина поддерживалась жесткими методами. Своими глазами видел на Украине служащего вермахта, повешенного своими же – на груди доска с указанием преступления. Что он такого совершил, уже не помню. Раз пришлось выступать свидетелем в военно-полевом суде по делу одного из моих солдат. К счастью, суд его оправдал.

    Где встретили конец войны?

    Под Фрауэнбургом (Салдус).

    Как восприняли известие о капитуляции?

    Были потрясены: в последние недели нам прожужжали все уши рассказами о новом оружии, вскоре ожидавшемся на фронте. В доказательство ссылались на бомбежку Лондона ракетами ФАУ-1. Мы, было, поверили, может быть, еще удастся добиться перелома. Не знаю, куда оно подевалось, это оружие, затерялось ли в служебной почте, как мой Немецкий крест?, но мы его так и не получили – и вот нас лишили надежды окончательно. Первые мысли были об оставшихся на родине женщинах и детях: что-то их теперь ждет?

    Комментировать

    осталось 1185 символов
    пользователи оставили 0 комментариев , вы можете свернуть их
    • Регистрация
    • Вход
    Ваш комментарий сохранен, но пока скрыт.
    Войдите или зарегистрируйтесь для того, чтобы Ваш комментарий стал видимым для всех.
    Код с картинки
    Я согласен
    Код с картинки
      Забыли пароль?
    ×

    Напоминание пароля

    Хотите зарегистрироваться?
    За сутки посетители оставили 571 запись в блогах и 5314 комментариев.
    Зарегистрировалось 20 новых макспаркеров. Теперь нас 5029537.
    X